С. С. Вы уже тогда понимали, что фестиваль – это стратегически важный для музея шаг? К вам стала приходить новая публика, желающая слушать музыку и не очень готовая к восприятию живописи.
И. А. Да, это и была наша задача! Идея просто предоставить зал музея для концертов, как это делается во всех музеях мира, казалась мне не слишком интересной. Хотелось, чтобы родилось созвучие разных искусств. Натуре Рихтера это было близко, он любил такое. Пластические искусства и музыка, конечно, говорят на разных, но созвучных языках. Я всегда считала: кто-то лучше слышит, кто-то лучше видит, но один помогает другому. Нельзя иллюстрировать музыку картинами, но можно выстроить какой-то параллельный ряд, отталкиваясь от которого человек получит некие новые импульсы.
С. С. И тогда это созвучие обретает масштаб.
И. А. Причем иногда неожиданный. Удивительно, мы показали графику Матисса, только графику, почти без цвета, и он отзывался буквально всему ХХ веку. Что бы ни играли – Прокофьева или Бриттена, – он работал рядом, потому что это язык ХХ века[31]. Еще более неожиданная связь возникла, когда мы сделали другой ряд – камерные произведения Бетховена и офорты Рембрандта, мастера крупных форм[32]. Симфония большой картины, “Ночного дозора”, например, – и вдруг камерное творчество. Но они, представьте, где-то перекрещивались.
С. С. Потому что у Бетховена даже камерная музыка очень плотная по своему составу. И масштабная.
И. А. Да, да, конечно.
С. С. Мне кажется, одной из значимых вех в истории “Декабрьских вечеров” был концерт с тенором Петером Шрайером в 1986 году.
И. А. Спасибо, что вы это вспомнили. Это был замечательный концерт.
С. С. Скажите, пожалуйста, Ирина Александровна, насколько сильно в образном плане взаимодействуют русская музыка и русская живопись, а также русская музыка и зарубежная живопись.
И. А. Они взаимодействуют всегда, только с большим или меньшим успехом. Как раз первый наш фестиваль был посвящен русскому искусству[33]. Мы сначала пошли по иллюстративному пути, от которого тут же отказались. Понимаете, в картинах, скульптурах чаще всего снимается только верхний, сюжетный слой.
С. С. Вы имеете в виду “Опять двойка!” или “Не ждали”.
И. А. Да, и я не отрицаю, что это важно для понимания любого художника, будь то Рембрандт или Решетников, – автор картины “Опять двойка!”. Обычно знакомство так и начинается. Я помню, как впервые пришла в Третьяковскую галерею. Больше всего меня поразила васнецовская “Алёнушка”. Юная дева сидит над ручьем, задумалась… Трогательно до слез. Часто зритель и удовлетворяется этой трогательностью – первым слоем, только содержанием, сюжетностью, какой-то социальной внутренней линией. Но ведь пластические искусства предполагают снятие слоев. Если это великое произведение, то слои бесконечны. И музыка тоже требует постепенного углубления, познания, понимания. Конечно, в ней страшно важен этот первый эмоциональный слой: она потрясает или оставляет равнодушным. Но потом мы входим в музыку, и она заставляет нас делать попытки еще раз послушать, и еще, и еще.
С. С. Если много лет назад вас тронула до слез “Алёнушка” Васнецова, то сейчас – я где-то читала – вы каждый раз плачете перед картинами Вермеера. Так ли это?
И. А. Ну не каждый раз, конечно. Но такой случай в моей жизни был. Во время моего первого визита в Америку, в 1963-м аж году. Я пришла в галерею Фрика, о которой ничего не знала, тогда Америка для нас была еще достаточно закрыта. И вдруг в коридоре – даже не в основных залах, а там такие есть вокруг бассейна коридоры – неожиданно увидела картину Вермеера “Офицер и смеющаяся девушка”. Я и не подозревала, что она находится в Коллекции Фрика! Картина изображает бордель, ничего особенного не происходит: пришел офицер, за столом на фоне карты сидит юная дева. Слева окно открыто и падает свет. И больше ничего. Девушка немного глуповато улыбается. А лица офицера даже не видно, на нем огромная черная шляпа. Я никогда не смогу объяснить, что меня так потрясло. Это чистая музыка!.. Понимаете, за ним – целый мир, и солнце вот так падает… а он пришел получить свою долю радости и счастья в этот дом. Всё это там есть – и в том ковре с яркими цветами, который лежит на столе, и в позе офицера, в этой роскошной шляпе, которая очень поэтична, немного напоминает о романтических мушкетерах, хотя он, разумеется, не мушкетер, но век ведь тот же. И она – женственная, нежная, доверчивая… Нет, не могу рассказать.
С. С. Да я заслушалась уже, как вы рассказываете.
И. А. И слезы потекли очень сильно.
С. С. А от какой музыки текут слезы?
И. А. О, я вообще-то совсем не слезлива, должна вам сказать. Даже в очень тяжелых ситуациях не плачу, но музыка – как раз то, что способно вызвать слезы. Иногда это связано с настроением…
С. С. …а иногда с какими-то воспоминаниями. И музыка способна вызвать катарсис.
И. А. Конечно! Конечно.
С. С. Я знаю, что вы любите Вагнера.
