Он стоял, длинный и тощий, в обшарпанном сюртуке и шарфе, завернутом вокруг шеи. Чудовищные башмаки-развалюхи были обмотаны бечевой. Длинный нос поник. В руках он сжимал портфель, безучастно глядя вокруг.
Он увидел меня. Его глаза расширились.
Я шла к нему через двор, и все: короли, трубочисты, бэтмены и стрекозы, смолкали и уважительно расступались. Я подошла и сказала:
– Здравствуй, Ганс-Христиан. Я узнала тебя с первого взгляда.
– Здравствуй, – пробормотал он, – удивительно, что ты поняла, кто я…
– Так я и представляла себе великого сказочника в начале пути.
– А другие решили, что я нарядился нищим, – и мы засмеялись.
Слова были не нужны.
Представление началось. Баба-Яга давала свой бенефис.
– Отойдем, Ганс-Христиан, – сказала я.
Мои одежды были белы, как вечность. Глубокий капюшон отбрасывал тень. Коса была остра, а шаги – бесшумны, и никто не смел заступить нам дорогу. Только какой-то Хомяк крикнул вслед:
– Смотрите, Смерть забирает Бомжа! – но я обернулась, и его сдуло, как ветром.
Мы стояли на пригорке, глядя на школьный двор. Грянул «Полет Валькирий». Пора. Я повернула тумблер на крошечном пульте.
– Как ты относишься к теореме Ферма? – спросила я.
– Я считаю ее талантливой мистификацией, – ответил он и взял меня за руку. – Ой, смотри!
Ступа с бабой Ягой тяжело подпрыгнула и окуталась вонючим дымом.
Бессонные ночи, тайные вылазки к папе в институт, гигабайты поглощенной информации, эксперименты с тротилом и пикриновой кислотой дали свои плоды. Если не летать, то, во всяком случае, прыгать этот агрегат я научила.
– Моя работа, – похвасталась я.
Дым валил, ступа скакала, Вагнер неистовствовал, едва выдерживая соперничество с истошными воплями. Запутавшись в собственных лохмотьях, лиска-баба Яга никак не могла вырваться на свободу. Трудовик и несколько старшеклассников тащили огнетушители.
– Только актриса переигрывает, на мой вкус. Слишком громкий, противный голос.
– Не суди ее строго. Вообще-то, она не знала, что эта штука захочет влететь…
– Эффектный финал, – заметил он.
– Спасибо, – я немного смутилась.
Мы стояли на холме. Под нами простирался школьный двор и весь мир. Миллиарды звезд сияли только для нас.
В саже и клочьях пены незадачливая валькирия, наконец, покинула летательный аппарат и скрылась в ночи. Звезды невозмутимо внимали затихающему вдали визгу.
Господи, ну зачем болеют дети? Сейчас бы не ему, а ей лежать пластом и колоть уколы. Бледный какой. До синевы. Накачали таблетками, Ольга в жизни не видела такой температуры на градуснике – думала, сломан. А сын уже и сказать ничего не мог, только головенкой мотал в беспамятстве…
Прибежали все – и из поликлиники, и скорая, и все кололи, поили, тормошили его тельце. Все спорили – ветрянка или скарлатина… Господи, да какая разница! Хоть что-нибудь сделайте, и она металась с бесполезными своими уксусными компрессами, а в голове стучало на истерике – сволочь, гадина, не уберегла…
Напичкали его Бог знает чем. Доехали до больницы, температура с сорока упала до тридцати шести. В приемной пожали плечами, но когда рассмотрели, глаза вытаращили – уникум, пару лет им такой ветрянки не привозили. Покатили в инфекционный бокс.
А вдруг… обмерло сердце, захотелось взвыть от страха. Закусила губу. Не сметь, дура! Даже думать не моги! Медсестра, глянув мельком, накапала пахучей какой-то дряни, протянула. Она проглотила, не чувствуя вкуса.
– Вот ваша палата, – остановились под вывеской «Бокс№5» – располагайтесь! – и уже запирала за ними дверь, оставив в четырех стенах, пропахших дезинфекцией.
Ольга всю ночь просидела у постели, суетилась, поправляла одеяло, трогала лоб. Все уже было в порядке, ей сказали, что опасности нет, но, неся бесполезную свою вахту, не на секунду не сомкнув глаз, она словно отбывала самой на себя наложенною повинность, и казалось, что именно в этом и заключается главная цель ее пребывания здесь.
Сперва даже не заметила, что они не одни. Детская кроватка в углу казалось, пуста, лишь ком одеяла белел посредине.
Сын заметался, попросил пить. Вскочила, налетела в сумраке на кроватку, и тут увидела. Спал ребенок, годков двух-трех. Странно. Таких малышей не оставляют в одиночестве в пустом боксе. Человечий детеныш – мальчик, девочка ли, не разберешь. Сопит себе в обе дырочки. Не до этого. Сашка. Больше всего она боялась, что завтра ее выгонят и оставят сына одного, как этого малыша.
Разъяснилось утром. Медсестра пояснила – девчушка из отказничков, зовут Викой.
– Из кого? – переспросила, тупая от бессонницы и нервотрепки.
– Отказничок. Из дома малютки. Уже на поправку пошла, пусть побудет пока, и вашему компания, кивнула на Сашку. Тот с утра был вялый, с трудом ворочал глазами, а после укола сразу заснул.
Ольга с сомнением посмотрела на малышку – всего-то пара прыщиков на мордашке, перевела взгляд на Сашку – на его физиономии не осталось свободного места – ветряночные язвы теснились одна на другой, и казалось, за ночь их только прибавилось.
– А мы ее не заразим?
