С этого момента Сашка взял над малой шефство и развлекал ее и себя в меру детской фантазии. Стоя над кроваткой, корчил уморительные рожи, которые в сочетании с зеленоватой физиономией смотрелись жутковато. Кроха отнеслась к нежданному напарнику настороженно, потом, сообразив, что обижать ее не собираются, с азартом включилась в игру и пыталась не отстать от партнера, выделывая такие кульбиты, что Сашка покатывался со смеху.
В один из дней Ольгу навестил начальник – как ни крути, а недельное отсутствие главбуха на работе событие если не из ряда вон, то неординарное. Вместе с кипой документов, требующих Ольгиной подписи, шеф передал Сашке коробку с автомобилем, а Вике, прознав о нечаянной их соседке, неваляшку и роскошный белый бант.
Благодаря начальство за чуткость, Ольга не знала, плакать ей или смеяться. Только бездетный мужик мог всерьез предположить, что на трех волосинах пигалицы сможет удержаться такая конструкция. Бант можно было прикрепить разве что на пластилине.
Тем не менее, она честно попыталась придать девчонке элегантный вид. Вика наотрез отказалась менять прическу, и бантом украсили изголовье кроватки.
Персонал заглядывал все реже, зная, что в этом боксе за ребенком присмотрят без их участия, переключившись на другие, менее удачливые палаты. Ольга догадывалась, что Вика – не единственный гость из детдома в больнице.
На ночь читала им сказку, бесконечную историю про Ежика и Медвежонка, и подозревала, что по выходе из больницы милое слово «Трям!» на всю оставшуюся жизнь будет нести привкус зеленки и хлора.
Не могу больше, думала злобно, захлопывала осточертевшую книжку. На ходу сочиняла собственную сказку, продолжая историю до тех пор, пока малыши не засыпали.
А ей не спалось. Вынужденное безделье и изоляция от работы не давали той усталости, к которой она привыкла, и толкали на беседу с тем, с кем разговаривать решительно не хотелось – с ней самой…
Смотрела на спящую кроху. Вспоминала, как безучастно глядела она на них вначале. Сидела в кроватке, перебирала больничные игрушки. В ее мирке сперва не нашлось места пришельцам. Она ничего от них не ждала. А сейчас жадно пьет внимание, и берет его ровно столько, сколько они могут ей дать.
Они скоро уйдут. И кроха выключит за ненадобностью то, что может причинить ей боль: воспоминания об играх, людях. И опять вернется в свой маленький мирок, с казенными игрушками и овсяной кашей.
Больно. Она закусила губу. Слава богу, малышка сможет выключить эту боль. Природа милосердна – отбирая одно, всегда дает что-то взамен. Адаптация. Природная способность.
А что она сама? Да все то же, только на другом уровне. Была любовь – теперь нету. Выключить. А работу – включить, и с перегрузом, чтоб не впускать воспоминания, не давать боли жечь себя изнутри. Есть Сашка, остальное не важно.
Да, черт его подери, любой человек именно так и устроен. Когда совсем плохо – выключить, не пускать то, что ранит. Жаль, никак ей не удается выключить обиду. А радость – взять и включить. И слава богу, что, как не крути, не выключается совесть. Иначе совсем кранты…
Сидела у окна, рисовала на запотевшем стекле. Человечек. Треугольник платьица, ручки-палочки. В руке цветок. Вышло четыре лепестка. Не любит. Опять. Как не кинь, всюду клин…
Мотнула головой упрямо, дорисовала внизу еще один лепесток. Как будто упал. Теперь пять. Теперь любит. Кто-нибудь, когда-нибудь, да любит. Засмеялась тихонько, спохватившись, глянула. Ничего. Спят сопливые.
Видел бы кто со стороны. Вот дура, прости господи! Сама себе поревела, похохотала… Хорошо, что ночь. Двор пустой. Фонарь. От стекла дует, не просквозило бы малых.
Редкий снег. Тихо. И не спится, как назло. Как есть время лишнее, обязательно придет бессонница. И читать нечего.
Сопит курносая. Вот человечий детеныш. Зверенок. Включить-выключить. Спать. Спать обязательно! Впрок. Нет, не выходит. Человек идет по двору. Что он тут забыл? Доктор с ночного дежурства…
Тихо как. И стены стеклянные. Как рыба в аквариуме. В такой тишине никуда не деться от мыслей, стучат в голову, тикают часами, отмеряя бесцельно уходящее время.
Тик. Так.
Сашка уже вовсю носился по боксу, давая выход появившейся энергии. Вика наблюдала за ним из кровати.
– Мам, а она что, не ходит? – неожиданно спросил он.
Ольга растерялась.
– Почему? Наверное, ходит.
– А чего мы ее не выпускаем?
Действительно. Ольга осторожно взяла кроху и поставила на пол. Та стояла, покачиваясь, внимательно глядя по сторонам.
Спустя секунду по боксу несся маленький торнадо. Нерастраченная энергия вынужденного арестанта нашла, наконец, выход. Как заведенная, девчонка топала по палате. Сашка не отставал.
Скоро у Ольги зарябило в глазах. Сидела, поджав ноги, и думала, какой надо быть идиоткой, чтоб не сообразить выпустить малышку раньше! Привыкла, что ее собственный ребенок слезами и воплями легко сумеет донести до мамы все свои пожелания.
С этого момента покою пришел конец. Просыпаясь, кроха немедленно требовала свободы, и водворение обратно в кровать воспринимала как личное оскорбление, заходясь в крике.
