– Сейчас мама придет и тебя возьмет, – объяснял Сашка.
– Мама придет, – послушно вторила кроха.
Все когда-нибудь кончается. В день выписки Ольга носилась как ошпаренная. Полис. Карточка. Рекомендации врача. Теперь – собираться. Ничего не забыть. Сашка что-то пытается объяснить Вике. Пятилетний уже человек понимает, что есть вопросы, которые задавать не стоит. И один из этих незаданных качается в воздухе, тенью стоит в глазах сына.
Наконец открывается дверь. Та самая, вечно запертая на замок, барьер внешнего мира перед инфекцией.
Дверь открыта. Сашка закутан по уши. Ничего не забыли, книжки оставлены в боксе – пригодятся новым арестантам. И Вике. Сашка молчит, прижимает к себе подаренную шефом машину.
Главное – не обернуться. Поблагодарить доктора, медсестер. Попрощаться.
Завалена игрушками детская кроватка, Вика сидит среди этой горы и молча наблюдает за столпотворением в палате.
Улыбнуться. Присесть на дорогу.
Пора. Не сметь оглядываться. Сашка молчит. На выход. Взять сына за руку.
Он вдруг мотает головой, вырывается, и бежит обратно в палату. Через окно видно, как он кладет машину в кроватку, девочка хватает игрушку, и, поглощенная новой забавой, тут же забывает о его существовании.
Парень выходит, смотрит упрямо и отвергает протянутую руку. Идет один.
Они уходят. Девочка остается в аквариуме, и ее мирок вновь замыкается, впустив блестящую игрушку и отрезав все остальное, ставшее вдруг ненужным и лишним.
Они уходят. Так тихо, что слышно, как скрипит под ногами снег.
– А теперь они держат меня за ноздри, – сказала Ира.
– Как это? – удивилась я.
– Ну, представь быка с кольцом в носу. Куда его за это кольцо дернут, туда он и идет.
– А ты-то здесь причем? Ты же не бык. И кто такие они?
– А все! – она махнула рукой, – мама. Сестра. Работа.
Я не видела ее с прошлого лета. Это же обычное дело – жить в соседних домах и встречаться раз в год. Она изменилась. Повзрослела, что ли? Короткие волосы, обычно взлохмаченные, были причесаны гладко и аккуратно. Это сразу добавило ей лет шесть или семь. Вместо джинсов и шузов на толстой подошве – каблуки и брючный костюм. Была Ирка, бесшабашная, своя в доску, стала – офисная мышь, каких легион.
Мы сидели с ней во дворе на скамейке.
– А ты изменилась, – я кивнула на костюм, – я б тебя не узнала. За ум взялась?
– Мимикрия, – сказала она и поморщилась.
Она стала тоньше за этот год и как будто бы выше. Во взгляде, движениях, в том, как скоро пальцы вытянули из пачки сигарету, чудилось новое, незнакомое. Суетливое.
– А как же походы-байдарки? – спросила я, – прошла любовь?
Она посмотрела и спросила:
– Помнишь, на Малуксе в прошлом году?..
Я кивнула. Ира меня туда затащила. Ненавижу рюкзаки и палатки, но чертов город так меня к тому времени вымотал, что я согласилась.
Это был поход к месту силы, как объяснила она. Собиралась компания человек десять, и командовал нами Палыч – бородатый дядька лет пятидесяти, маленький, смуглый и поджарый, не то контактер, не то экстрасенс. Гуру, короче.
Мы долго и тряско ползли в электричке, затем нудно пылили пешком, потом, сидя на поваленном дереве, наблюдали, как Палыч что-то выколдовывает своими гнутыми рейками.
Дальше был костер, комары и гитара – все, как положено. Кроме, разве что, странного запрета на алкоголь до поры.
Ближе к вечеру Палыч решил устроить сеанс групповой медитации. Долго гонял нас между сосен по склону, шершавому от хвои, наконец, велел лечь и закрыть глаза.
– Муравейник помнишь? – уточнила Ира.
Так назывался этот транс. Гуру рассказывал, как мы, легкие, будто пушинки, скользим вместе с облаками, потом плывем по реке… приближаемся к муравейнику и смотрим на насекомых…
– Частично, – призналась я. – До муравейника не дотянула – вырубилась и продрыхла весь сеанс черной и белой магии.
– Повезло, – Ирка вздохнула, – а я, блин, все помню. Как сейчас.
Темные глаза, нервные жесты делали ее похожей на дикую птицу. Или не птицу?
– Мне так понравилось! – продолжала она, – вдруг стало получаться все, что он говорил: и лететь, и видеть. А раньше никогда не выходило. Я тогда подумала – наконец-то! что-то открывается, и будет теперь не так, иначе… я видела этих муравьев, и стала маленькой, как они…
Ее блестящие волосы облегали голову, будто панцирь.
– Те, что крупные, были со страшными жвалами. А маленькие обязательно что-то тащили: хвоинку, ягоду, или, несколько сразу, гусеницу. Она еще шевелилась… брр, – ее передернуло.
– Кошмарная муравьиная самка… от одного вида тошно. А мне нравилось!
Резко очерченные скулы и тонкие, подвижные брови над черными глазами. Нет, не птица. Скорей, насекомое.
– Вот ведь, – огорчилась я, – сколько интересного, оказывается, пропустила. Дрыхла как сурок. Может быть, даже храпела.
Она не улыбнулась, продолжала:
