Имен становилось все больше и больше, они кружились все быстрее и быстрее до тех пор, пока не слились в единую золотую ленту. И та, взвившись под потолок, стрелой рухнула вниз и впиталась в колдовскую вязь Араминты.
Рука об руку, в абсолютной тишине, чета Церау-Эттри покинула алтарный зал. Свидетели ритуала расскажут о нем остальным гостям, а у Араминты и Хардвина были дела и поважней.
Если бы кто-то спросил их, как они оказались в супружеской спальне, то ответить не смог бы никто. Казалось, что они лишь шагнули за порог алтарного зала и вот уже дверь давно подготовленной комнаты. Комнаты, в которой больше года никто не ночевал — Араминта спала в своих вре́менных покоях, а Хардвин заменил сон на медитации.
— Вязь на моем теле горит огнем,— выдохнула Араминта и подставила мужу губу,— целуй меня скорей.
Хардвин прижал к себе тонкое тело своей жены и с благоговейно коснулся ее нежных, сладких губ. Он ласкал любимую так с такой исступленной нежностью, с такой бесстыдной и ненасытной страстью, что Араминта отчетливо понимала — никто и никогда не любил ее так, как Хардвин. И она тянулась за ним, стремилась отдать всю себя, лишь бы он понял — его чувства взаимны. Она любит его в точности как он. До сорванного дыхания, до потерянных слов.
До смерти и после нее…