Смычок скользнул по нежно отозвавшимся струнам, забился в руке скрипача, а левая кисть метнулась по тонкому полированному грифу, метнулась сверху вниз и опять вверх… И следом за ней из-под смычка взлетали и падали то отчаянно веселые, то нежные, еле слышные, то басовитые и тревожные звуки. Что-то они будили в людях, наверное, вызывали какие-то образы, картины — все сидели притихшие, сосредоточенные. На глазах актрисы Инка заметила слезы. Эдик сидел, скрестив на груди длинные руки и опустив голову. Его однокурсница пристально смотрела в черное окно, и ее щеки бледнели, когда скрипач забирал особенно высокие и виртуозные моменты. Игорь без конца дышал на стекла своих очков и тер их носовым платком…
Среди этих людей, среди этой музыки Инка вдруг необыкновенно остро почувствовала себя и одинокой и несчастной. Она не понимала этой музыки, не понимала этих людей, говорящих чуждые, не знакомые ей слова. И она подумала, жалея парней и девушек: «Неужели они всегда так праздники проводят? С тоски умереть можно…» Ей не все нравилось в развеселости, разухабистости деревенских праздников, не всем хороши были вечеринки молодых горожан в пору ее девичества, но все-таки и то и другое было лучше, чем это, здешнее, сегодняшнее. Ей казалось, что тут каждый старался показать, насколько он разносторонен, насколько умен. Потом она решила, что просто сама отстала от времени, от вкусов. Ведь в деревне ее кругозор замыкался прилавком сельмага, уходом за свиньями и птицей, которыми был полон двор свекра, да заботами о часто болевшей дочке. И редко-редко — участием в бесшабашно разгульных свадьбах и крестинах.
— Налей мне вина! — шепнула она Игорю.
Он надел очки, взглянул на нее — губы сжаты, глаза невыразительные, остановившиеся. Налил. Развернул и подал конфету.
А Матвей все играл. Наконец он отложил скрипку и устало присел к столу. Раздались аплодисменты. В ту же минуту Владислав включил магнитофон, и комнату снова заполнила скрипичная музыка — игра Матвея была записана на пленку. Владислав довольно потирал руки и по-птичьи, одним глазом, посматривал на скрипача:
— Послушай, послушай себя! Убедись, что ты ничуть не хуже Ойстраха и Когана. Ты можешь стать светилом, только брось нас и…
— Не нужно преувеличений, милый Слава. Я не Эдуард и не переоцениваю себя. — Скрипач достал папиросы и пошел в прихожую покурить.
Снова были тосты, за что — Инка не разбирала толком, от выпитого у нее туманилось в голове. Давно она не пила столько. Пыталась улавливать то, о чем говорилось за столом.
— …Что ни говорите, а серьезную музыку у нас неквалифицированно пропагандируют. Очень это мало — сказать, что Бах или Бетховен гениален, от этих голых утверждений в моем восприятии музыки ничего не прибавится. А вот когда радио передает Девятую симфонию или аппассионату и милый женский голос комментирует, что имел в виду композитор вот при этих аккордах, то есть неназойливо, умно, создает своим комментарием определенное настроение, отвечающее содержанию музыки, вот тогда я усвою девятую ли симфонию, шестую ли сонату…
— Господи, ну и периоды у тебя, Эдик! Как у Льва Толстого. Тебе бы и комментировать классиков…
— Ибо он называется лев!
Парни громко засмеялись. Их смех не вспугнул страстного полушепота Альбины, повернувшейся всем телом к студентке:
— …в распределении ролей нет никакой логики! Ты смотрела «Тяжкое обвинение»? Иванова играет совершенно без блеска. А какие у нее внешние данные? Уродина! Но ей, представь, всегда заглавные роли дают.
— …пока молод и есть деньги — надо осмотреть мир, обогатить себя интеллектуально. — Это опять говорил Эдик. — И потому я вкалываю в студенческих строй-отрядах, и потому я рвусь в заграничные поездки. В Болгарии был, но… мне Францию, Лувр, Сорбонну подай! Я в Англии обязан побывать…
— Ты!.. А мы?..
— По Сеньке шапка… Вот Славик копит на автомобиль. Игорек копит для мамы…
— …я хочу уйти из театра. Но мне жалко наш театр, он так беден настоящими талантами…
— …как это у тебя, милочка, ресницы получаются? Совсем не подумаешь, что приклеены… Секретик есть?
К Инке обращалась соседка слева, которую Игорь называл, кажется, бывшей стюардессой. Инка устало кивнула:
— Есть… есть секрет…
Григорий тоже удивлялся ее ресницам: «Они у тебя как не свои!» И недоверчиво трогал их пальцами… Где он сейчас? С кем отмечает восьмое марта? Неужели и не вспомнит? А она… вспомнила? Только так, по случаю. Чужие, совсем чужие! Будто и не было четырех лет совместной жизни… Все — коротко: не сошлись характерами… Если б одно это!..
Инка потянулась к фужеру. Выпила. Еще выпила. Все пили и разговаривали, не слушая, что там крутит магнитофон.
И здесь все были чужие. Все. Только Игорь чуть-чуть ближе других. Отяжелевшую голову повернула к нему:
— Станцуем?.. Как когда-то… помнишь?..