После первого, самого шумного и многословного, тоста наступило сосредоточенное молчание, лишь позвякивали ножи о тарелки да шуршали бумажные ажурные салфетки. Инка выпила все из фужера, и ей хотелось есть, но она еще чувствовала себя стесненно: осторожно накалывала на вилку пластики сыра, откусывала маленькие кусочки и исподлобья посматривала на гостей. Она готова была в любую минуту постоять за себя, ринуться на всякого, кто посмел бы уколоть ее взглядом или словом. Но на нее никто не обращал внимания, в эти минуты всяк отдавал предпочтение собственной тарелке с наложенной в нее ветчиной или розовой семгой.
Наконец Владислав, из противочумной, отодвинул прибор и с сытым вздохом откинулся на спинку стула:
— От нашего усердия перегрелись ножи и вилки! — Окинул затуманенным взором пустеющий стол: — После нас — как после саранчи. Даже лавровый лист не остается. Охладим наш аппетит! — И Владислав взялся за бутылку с коньяком.
Второй тост был за дружбу, третий — за вечную любовь… И ожили люди, загулял смех! Каждый стремился щегольнуть либо красноречием и остроумием, либо разносторонностью познаний, либо свежестью анекдота. Инка, пила наравне со всеми, но поглядывала на разгоряченные лица трезво, мозг ее работал четко. Альбина, видно, позабыв о ней, громко рассказывала соседке о книге жены знаменитого французского киноактера Жерара Филиппа, недавно умершего совсем молодым.
Эдик, который до этого о чем-то беседовал с однокурсницей, повернул шишковатую голову к Альбине, прислушался. Его прическа никак не напоминала современную. Сейчас мальчишки подстригались или с английской тщательностью, с тонкой ниточкой пробора, или коротко, с напуском на лоб. У Эдика были длинные волосы светло-пепельного цвета, очень гладко зачесанные назад, будто зализанные. На темени — родинка.
— Ты тысячу и один раз права! — воскликнул он, на этот раз особенно заметно произнося звуки в нос, и Инка подумала: «У него, наверно, полип в носу». — Ты права, Альбина! Жизнь надо красиво прожить, и если ты не глуп, — то и взять от нее надо как можно больше, «ибо я называюсь лев», или по-латыни: «Quia nominor leo…»
— Ну, пока что ты не лев и не лео, а Эдик! — добродушно засмеялся Владислав. Его широкое обветренное лицо стало бурым от выпитого. — В лучшем случае, ты Эдуард. Эдуард Владимирович.
Он тяжело поднялся и пошел к подоконнику настраивать свой магнитофон. Эдик хотел что-то сказать, но его перебил скрипач — преподаватель музыкального училища:
— Ты, Эдуард, желаешь взять от жизни все. А как насчет взаимности? Общество и этого ведь ждет…
На взгляд Инки, он был самым красивым и выдержанным из парней, хотя и с претензией казаться оригиналом: носил круглую черную бороду, будто приклеенную к чисто выбритому подбородку: Скрипач был очень молод, и легкая седина на висках лишь подчеркивала его молодость и обаяние. Улыбаясь серыми спокойными глазами, он ждал ответа. Эдик заметил, что все стихли и выжидающе смотрели на него. Он сдвинул белесые брови к переносице:
— Только взаимность рождает нечто ценное, непреходящее.
— Н-да?! — глаза скрипача улыбались, а сам он подался ухом к Эдику, словно трогал смычком струну и ослушивался в ее звук. — Н-да? Твои утверждения сакраментальны, но не подтверждены практически, на мой взгляд. Извини, конечно, однако, выражаясь твоей латынью: «Amicus Plato, sed magis amica veritas» — «Платон друг, но истина дороже».
— А истина, Матвей, в том, что, прежде чем возвести здание, закладывают фундамент. И чем он прочнее, надежнее, тем долговечнее здание. В моем конкретном случае общество еще только фундамент закладывает. Общество и — я! Ибо в период каникул я строю в совхозах. То есть я не только студент, но и строитель. Помогаю обществу закладывать во мне надежный человеческий фундамент. И не беда, а гордость для общества мое стремление уйти от приземленности, вознестись высоко. Чтобы взять должное. «Ибо я называюсь лев»! И потому языки изучаю. И потому мозоли наколачиваю. Вот! — Эдик возвел над головой длинные белые ладони, показывая на них желтоватые пятнышки старых мозолей — Ты прав, Матвей: «Платон друг, но истина дороже»! Напросился на пикировку — отвечай!
— Фиглярство и дилетантство, милый…
— Бросьте вы! — вмешался Владислав. — Послушаем-ка новые записи.
— Нет, погоди! — остановил Эдик его магнитофон. — Матвей начал говорить бестактности. Значит, ему пора браться за инструмент. — Он взял с дивана футляр и вынул из него вишнево-желтую скрипку. — Просим!..
Матвей с усмешкой вылез из-за стола. Он понял уловку хозяина. Приняв из его рук скрипку, вскинул ее к левой ключице и прижал своей красивой черной бородкой. Смычок в правой руке легонько коснулся струн, пробуя их настрой. Потом Матвей опустил руку со смычком и с той же непонятной усмешкой сказал:
— Пусть разногласия не разъедают нас, как лепра… Никколо Паганини, каприччио…