Он с таким жаром начал уговаривать ее, что она в конце концов согласилась: очень уж красивые были туфельки. Игорь усадил ее в кресло и, встав на колено, начал примерять их. Маленькая, с высоким подъемом нога стала в туфле еще красивее. Держа ее в ладонях, Игорь порывисто прижался щекой к светлому теплому капрону и так застыл. Если б он поднял лицо, то увидел бы, как остро сузились и похолодели Инкины глаза. Выпрямившись в кресле, она молча смотрела в густую черную шевелюру. Сколько ему? Лет двадцать шесть? Столько седины! Отца схоронил. Видать, тоже несладко жилось… И что это? Старое чувство? Скука по женщине? Игра?..
— Это что? Аванс за туфли?
Он вскочил. То и дело поправляя на переносице тяжелые очки, стал нервно шагать по номеру. Инка следила за мим из-под длинных подрагивающих ресниц.
— Тебе счетчик не подключить?
Игорь упал в другое кресло.
— Ты несносный человек! Ты ничуть не изменилась!
— И ты тоже. — Она сняла с ноги туфель, кинула. — Забирай и… Видала я таких хахалей!
Игорь машинально протирал платком стекла очков и близорукими младенческими глазами смотрел в зачерненное сумерками окно. Лицо не выражало ни обиды, ни гнева, оно было просто печальным, печальным и покорным. Таким Инка знала его еще по тем временам, когда Игорь пытался безуспешно ухаживать за ней. Тогда она издевалась над ним, а сейчас почему-то стало жалко парня.
— Что ж, так и будем сидеть?.. Подай мне пальто и одень Леночку… А за туфли не обижайся — не возьму…
Они вышли на улицу. Игорь нес девочку и ступал очень осторожно, чтобы не поскользнуться на оледеневшем к вечеру тротуаре.
Силаевы жили недалеко от гостиницы, в новом многоквартирном доме. Игорь открыл дверь своим ключом: мамаша, мол, не услышит, сколько ни звони.
Она встретила их в зале, неярко освещенном одноламповым торшером. Строгие черные глаза изучающе остановились на овальном, чуть побледневшем лице Инки. Инка подумала о том, что с Игорем знакома давным-давно, а матери его ни разу почему-то не видела. Раньше Инка с каким-то благоговением относилась к каждой немолодой женщине, которую люди называли мамой. И ей всегда хотелось подойти к такой женщине, прильнуть к ней, кончиками пальцев разгладить морщинки у ее глаз и тихо-тихо прошептать: «Мама… мамочка…» Инка не помнила своей рано умершей матери, не помнила, называла ли когда-нибудь ту единственную, родную мамой, и потому страстно завидовала тем, кто вырос подле матери, кто ежедневно, по поводу и без повода, будничным голосом произносил слово «мама», непроизвольно обесценивая его. Инке казалось, что необыкновенное слово надо произносить только тогда, когда тебе или очень-очень больно или очень радостно, чтобы слово не теряло своей первородной значимости и святости. С каким борением чувств и трепетом она впервые собиралась назвать мамой свою свекровь! Думалось ей, что после этого должно произойти нечто необычное, что и сама свекровь и все, кто был бы в ту минуту рядом, должны были просветлеть душой, похорошеть, стать для окружающих чище, ближе. Но ничего этого не произошло, сама свекровь приняла ее дочернее обращение как должное, тут же попросила вынести пойло свинье, остальные даже как будто и не слышали ее «мама», сказанное срывающимся голосом. А через год Инка перестала называть свекровь мамой, она ее вообще никак не называла потом, и были на то причины. И потому Инка почерствела к заветному слову. И на Игореву мать она смотрела сейчас холодновато, с придирчивой пытливостью. Этим Инка смутила ее, старушка не знала, куда деть руки, что говорить. Нашелся Игорь.
— Это, мама, то, что я говорил тебе! — прокричал он ей на ухо, покоробив Инку своим «то»: словно о каком-нибудь дефицитном товаре…
Мать покивала седой маленькой головой:
— Проходите, милости прошу, милости прошу…
Она взяла из рук сына настороженно притихшую Леночку, чмокнула ее в щечку, что-то ласковое шепнула, и девочка доверчиво улыбнулась. Как о давно решенном, пропищала:
— Мамочка, я останусь с бабушкой! Бабуля совсем хорошая…
Игорь суетился возле газовой плиты и через стеклянную дверь кухни следил за Инкой. Он видел, что и полированная мебель, и расстеленный у дивана-кровати толстый ковер, и большой телевизор произвели на Инку впечатление. После деревенской избы, забитой неуклюжими сундуками и комодами свекрови, после чистоты бедненькой квартиры брата это была, конечно, роскошь, о которой Инка могла только мечтать.
Он вошел в зал с горячим кофейником, взялся помогать матери расставлять чашки. Искоса кольнул гостью черным зрачком:
— Вот так и живу, Инк. Живу, как сыр: весь в дырках и слезах. — Последнюю фразу Игорь покрыл добродушным смешком: дескать, мои слова ты, знаю, понимаешь правильно.
Беседа за столом не клеилась. И когда на стене прозвонили часы, Игорь с облегчением повернулся к ним. На белом циферблате остро, как усы, топорщились стрелки: короткая на семерке, длинная — на тройке. Шутливо заметив, что эти часы, как закон, врут, Игорь все же поднялся: опаздываем, пора!