— Это чудовищно, товарищ следователь… Я ни в чем не виновата, это клевета, меня хотят… мне отомстить хотят… Это чудовищно…
Следователь придвинул к себе стопку чистой бумаги, посмотрел на свет перо авторучки — нет ли волоска. Мельком взглянул на вошедшего майора в милицейской форме. Тот молча опустился на стул в сторонке. Пристально смотрел на Инку через узкие стеклышки очков. Он кого-то напоминал Инке, но ей не до него было, и она не узнала в нем отца Эдика — видела один раз, да и то в ночное время, был он тогда в элегантном черном костюме.
Следователь приготовился писать.
— Я запишу ваши показания… Рассказывайте, Кудрявцева, только правду рассказывайте…
Инка несколько раз просила налить воды, пила, стуча зубами о край стакана, и рассказывала. Терла пальцами немеющие скулы, молчала и снова рассказывала. О знакомстве с Игорем. О своем замужестве. О возвращении в город. О случайной встрече с Игорем. О том, как попала на вечеринку и в квартиру Игоря, как он потом помог ей устроиться на работу. Все это так, да, так. Но она совершенно не знала, что он связан с шайкой жуликов… И лишние ящики с водкой она приняла всего четыре раза, после того, как экспедитор обманул ее… И деньги за те ящики она отнесла Иванову…
— А что вы знаете, Кудрявцева, об Эдуарде Окаеве?
— Только то, что он студент и сын нашей директорши… Простите, он, кажется, был приятелем Силаева.
— Какое отношение имел Окаев к хищению водки?
— Я знала только экспедитора.
— Он никогда не заходил к вам в магазин, вы никогда не видели его с экспедитором?
— Нет. Все, что знала, я написала товарищу Иванову…
Следователь отложил авторучку и задумчиво поглядел в темное окно.
— Все это похоже на правду, Кудрявцева. Очень похоже… Я готов вам поверить, совершенно готов… Но, — он почесал пальцем свой массивный лоб, — но вас обличают документы и показания… Вот, видите, ваша подпись…
Акт! Составленный тем парнем. И ее подпись внизу!
— Это ваша подпись?
— Моя.
Ответила не Инка, а кто-то другой, очень похожий на нее, но с иным, охрипшим, голосом. Алексей не узнал бы этого голоса. Наверное, и ее, Инку, не узнал, если бы не внизу был, а здесь, рядом. Но он ждал внизу…
— А что у вас произошло с шоколадными конфетами?.. Вот вы говорите, что деньги за водку откладывали, возвратили государству. А где вы взяли вдруг такую сумму, чтобы в один день погасить задолженность за испорченные конфеты?
— Заняла.
— У кого?
Алексей ждал внизу. Он ждал, чтобы проводить ее домой. Нет, она не могла впутывать его… А кончики пальцев покалывало, будто-они были на холоде. И скулы точно холодом стягивало, они немели.
— У кого вы взяли эти деньги?
— У родственников…
— Вы сказали, что из родственников у вас только брат. Вот его заявление: денег он вам не давал… Может быть, вы перестанете запираться? Только без истерики, пожалуйста…
Инка встала, прямая и тонкая. Сквозь слезы глаза ее с ненавистью смотрели на следователя:
— Не волнуйтесь, в обморок не упаду!..
Следователь нажал кнопку звонка. Холодно показал сержанту на Инку:
— Уведите! А вы, Кудрявцева, подумайте обо всем хорошенько…
Дверь бесшумно закрылась, и следователь повернулся к молчаливому майору:
— По-моему, не во всем искренна. Как считаешь? Выгораживает этого командированного… Но за Эдуарда рад! Против него только Силаев показывает. Экспедитор отрицает его причастность к хищениям.
Окаев разжал тонкие бледные губы:
— Этого следовало ожидать, Еремин. Суди логически: мог ли парень, успешно изучающий иностранные языки, работающий летом в студенческих отрядах, любящий искусство, литературу, материально вполне обеспеченный, мог ли он спутаться с жуликами?
— Пожалуй, ты прав. Но Силаев, ох, этот мне Силаев! Уперся, как бык, на своем стоит: Окаев-де глава группы… Кстати, как себя Эдик чувствует?
— Врачи обещают полное выздоровление, но пока… Ты знаешь французский или английский?
— Немецкий изучал. На фронте.
— Эдя не приходит в сознание, бредит. И все — не по-русски. Ребята-студенты приходили — тоже не понимают… Будто что-то просит. — Окаев встал, глянул мельком в окно, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Особенно вот это часто повторяет: квиа номинор лео…
Еремин улыбнулся:
— Эта иностранщина именуется латынью. В переводе обозначает: ибо я называюсь лев…
Окаев недоуменно поднял над золочеными дужками очков белесые брови:
— Странно! А ты, стало быть, почитываешь латынь? В аптекари готовишься?.. Извини, шучу. Хотя и не до шуток мне. Будь здоров!..