Церковь была переполнена. Все утопало в цветах – еловый гроб, ступени. Анна с Гвидо и Габриеле сидели в первом ряду, Наталия осталась дома с Корой. Только утром, в последний момент, решили, что с двумя детьми будет тяжело. Малыш, одетый во фланелевый костюмчик, жался к матери и не отрывал от нее взгляда, а Анна сидела с полуприкрытыми глазами и ватными ногами: она почти без перерыва проспала два дня. Гвидо заботливо поправлял одеяло, поил ее и давал капли, благодаря которым она все это время находилась в полусне. Тело отца она видеть не хотела; не хотела, чтобы этот образ потом преследовал ее. Аттилио – настоящий герой, воплощение любви – лежит неживой? Нет, никогда.
Его обнаружили на полу в коридоре, у телефона. Падая, он разбил голову. Гвидо полагал, что это сердечный приступ, – для точного диагноза требовалось вскрытие, но Анна не дала на это своего согласия. Разрезать ему грудь? Взломать грудную клетку? Зачем? Ведь его не оживить. Гвидо рассказал, что Аттилио много лет страдал от опухоли простаты, прогрессировавшей медленно, но неуклонно. Лекарственная химиотерапия не имела сильных побочных эффектов, однако влияла на давление, которое у него действительно взлетело до небес. Когда Анна возмутилась, почему ей не сказали, Гвидо ответил, что ее не хотели волновать.
Примерно то же говорил и священник в своей перекроенной к этому случаю проповеди: Аттилио Мартани – достойный, великодушный человек, посвятивший себя работе, любимой дочери Анне и обожаемым внукам Габриеле и Наталии. Габриеле, услышав свое имя из уст священника, потерся лицом о пальто матери, и она, обхватив его рукой, прижала к себе.
Вокруг было много знакомых и незнакомых лиц. Работники клиники – медсестры, хирурги, анестезиологи, обслуживающий персонал. Клиентки – целая процессия женщин в черном, все
Она общалась с отцом по телефону перед тем, как ушла с Хавьером. Говорила совсем недолго, пока искала сережку. И теперь гадала – он умер, когда они с Хавьером занимались любовью? Или на следующий день? Он видел репортаж по телевизору? Ему рассказали и сердце не выдержало? А она – почему ее не кольнуло? Когда она была маленькой, отец говорил, что их соединяет зеленая шерстяная нить, невидимая никому, и что если с ним что-то случится, то нить натянется. Но это неправда, неправда! Ничего она не чувствовала, ничего и никогда, за всю свою жизнь! Не догадывалась, что отец – Дон Жуан, что обманывал клиентов, что болел. Он все от нее скрывал, опутал ее паутиной недомолвок, лжи во благо, милого безобидного вранья. Но зачем? Чтобы оградить от боли? Она страдала много, слишком много, оставшись без матери в два года. И отец обещал ей идеальную жизнь, ничем не омраченное существование: самые лучшие школы, самые красивые платья, заграничные поездки и даже полная свобода в выборе специальности (хотя какая разница, все равно ведь потом прискачет принц на белом коне).
Она посмотрела на Гвидо. Он, не повернув головы, ощутил ее взгляд, нашел ногами ее ноги под скамейкой. Тело к телу, сердце к сердцу – они были очень близки в этот момент. Гвидо. Преемник. Парень из провинции, диплом с отличием. Прошедший стажировку в Чикаго. Вылепленный из того же теста, что и ее отец: мужчина-кремень, красив, как Аполлон, и готов любыми способами нажиться на человеческой коже, особенно женской. Несовершенства…Теперь она чувствовала себя такой же, как они, те другие женщины. Поскольку именно так их квалифицировали ее отец и ее супруг. Промелькнувшая мысль принесла освобождение: быть несовершенной означало ошибаться, но при этом жить в реальности. Выйти из пузыря.
Конечно, присутствовала и Мария Соле, в своем костюме от Армани. Острые плечики, бесконечно длинные ноги; глаза сухие, локоны стянуты в низкий шиньон. Она держалась обособленно, сидела не шелохнувшись и не плакала, даже дышала едва заметно, и лишь дважды обернулась на них с Гвидо. Смотрела в пол – хотя нет: смотрела на свои босоножки на шпильке цвета розовой пудры. Вот же безвкусица. Гвидо самозабвенно рыдал, как плачут безутешные дети.
– Хочу писать! – дернул его Габриеле.
