– Ну, – вздохнула Анна, – она красивая женщина, и, если, как ты говоришь, всем лижет зад, значит, умеет обращаться с клиентками. Так ведь?
– Так-то оно так, но положиться на нее нельзя, по-моему. Невротичка с пищевыми расстройствами, не может себя контролировать. Ты даже не представляешь, сколько раз я видела, как она плачет. Как она плачет и как ее рвет.
– Поэтому она такая тощая.
– Да, она одержимая. Своим телом и нарядами. На работу приходит, разодевшись, как на подиум.
– Ну, у нее такая должность все-таки. – Парадоксальным образом Анна почти что защищала Марию Соле. – Аттилио тоже был помешан на внешнем впечатлении. – При этих словах живот у Анны скрутило болью, представился рот Аттилио, обреченный гнить под землей без зубов.
– Да, конечно, ради бога, но открыть для нее целое отделение? Оплатить учебу? Это уже слишком, я полагаю. Укол гиалуронки тебе сейчас даже кассирша в супермаркете сделает.
– А кто оплатил ей учебу?
– Твой отец. Она хотела уехать, полгода пробыла за границей. В Лондоне. Проживание, питание – все оплачено. Прямо принцесса. Еще и зарплату получала. Не многовато ли, как по-твоему?
– Может, он… – Анна пожала плечами. – Может, ему хотелось, чтобы я работала в клинике, чтобы я…
– Нет, слушай. Даже не начинай об этом думать. Не погружайся в такие размышления. Просто Аттилио был к ней неравнодушен, вот и все.
– Но она ему в дочери годилась!
– Думаешь, проблема? Проснись, дорогая! Он с нее глаз не сводил, – Джильола помедлила секунду. – Может, даже между ними что-то и было. Мне так кажется. Я не раз слышала, как она кричит на медсестер. И он был в курсе, он это прекрасно знал. Она ходит по грани. Безбашенная, из тех, на кого мужчины западают, и твой отец не исключение. Он ей многое спускал. Слишком многое!
Анна покусала ноготь, избавляясь от заусенца. Вспомнилось, как в детстве она наматывала прядь волос на палец и тыкала кончиками в угол глаза. Ходила с красными глазами, сводя Аттилио с ума: он не мог понять, почему она это делает. У каждого есть привычные завуалированные способы наказывать себя. Епитимьи.
Джильола поднялась, подошла к сейфу, открыла дверцу и заглянула внутрь. Потом обернулась:
– Посмотришь?
У Анны не было желания копаться в документах, она бы лучше поспала тут. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Хавьером впервые занимались любовью, а в клинике было празднование, когда она отдалась на волю чувств. Ей нравилось то ощущение эйфории, ощущение вновь обретенной свободы. Она снова увидела Хавьера на ступеньках церкви. Потом перескочила в тот день, когда отец и Мария Соле сидели в машине перед школой, а она наблюдала за ними из окна белой квартиры.
Анна поднялась было с кровати, но тут же плюхнулась обратно:
– Я не могу.
Джильола, не отвечая, открыла сейф. Достала футляр голубого атласа, положила на кровать рядом с Анной. Потом была деревянная шкатулка, папка с надписью
– Это ключи от Сант-Орсолы. Все до единого.
Анна скользнула пальцами по обложке тетради и открыла ее. В пластиковых кармашках – отцовские фунты стерлингов: не меньше сотни новеньких золотых монет, маленьких блестящих кружочков. Прямо клад.
– Целый капитал! – прокомментировала Джильола. – Пойду сделаю кофе.
– А ты что насчет папы думаешь?
– В каком смысле?
– Что ты знаешь про эту историю с протезами?
– Послушай, Анна, для тех, кто в нашей кухне не варится, некоторые вещи могут показаться ужасными. Но это не так, поверь мне. Тут речь идет о распространенной практике. Аттилио вытянул клинику. И пациентки всегда были довольны его работой, что очень важно, не забывай. Аттилио грандиозный человек, таких теперь уже нет. Для меня он всегда являлся образцом, на который надо равняться. – И Джильола, улыбнувшись, вышла.
Страдание действовало на Анну словно инфекция, поразившая все тело и прежде всего ум. Анна больше не могла рассуждать. Она глядела на атласный футляр и не решалась открыть его. Потом убедила себя, что там памятный значок. Отец однажды получил награду в Дюссельдорфе, был очень горд, но никогда ее не показывал. Она расстегнула молнию. Ожерелье с бриллиантами и изумрудами – то самое, с фотографии бабушки, которой она не знала. Кажется таким же знакомым, как закрывавшая сейф картина, всегда маячившая перед глазами. До сих пор она не задавалась вопросом, что с ним стало; очевидно, перешло к матери, хотя Аттилио никогда об этом не говорил. Он дал ей все, кроме ожерелья. Анна была рада, что ничего не знала о наследстве, на секунду ей даже показалось, что она вновь обрела мать, – ведь раньше ей не приходилось видеть ничего из ее личных вещей.
Вошла Джильола с кофе на подносе.
– Сахар? – спросила она и, не ожидая ответа, положила ложечку. – О, какое чудесное! – воскликнула она, глядя, как Анна перебирает пальцами ожерелье.
