– Подожди пока, – отозвался отец.
Габриеле, чуть отодвинувшись, залез на скамью с ногами, заглянул матери в лицо.
– Потерпишь, Габри? – спросила она, и сын кивнул в ответ.
Она обернулась, представляя, как придется идти по центральному нефу. Различила еще несколько лиц: старые подруги, знакомые по шоуруму, и даже женщина из ресторана – та самая, с глазами, как у сибирской кошки. Никто не горевал, никто сейчас искренне не думал об Аттилио – присутствовали для галочки. Анна вспомнила, сколько раз сама бывала на похоронах с равнодушным сердцем, размышляя о том, что купить, что приготовить на ужин, или о походе к врачу.
Габриеле начал переминаться с ноги на ногу, священник в это время сошел с амвона для окуривания и окропления святой водой. Гвидо двинулся к гробу, чтобы нести его еще с двумя помощниками. Мария Соле вскочила было с молитвенной скамейки, чтобы перехватить его, но, сообразив, что он идет к алтарю, вернулась на место и села, хотя все вокруг уже были на ногах. Анна разглядывала ее, всматривалась в лица остальных, выискивая в их глазах признаки страдания. В эмоциональном плане ее словно парализовало, и она стыдилась этого. Хотелось заплакать, показать, что она убита горем, но слезы не шли. Язык прижимался к верхнему небу, где у нее была ранка; страдание сконцентрировалось там – осязаемое, шероховатое. Ей хотелось высказаться, сердечно и откровенно помянуть отца, выкрикнуть слова любви, но вместо этого она молча слушала формальные речи его коллег. И Гвидо туда же – написал текст, зачитал ей, а в итоге так и просидел с бумажкой в кармане. Начиналось так: «Отец. Самый лучший. Самый любимый. Такого каждый хотел бы иметь». Анна вспомнила, как вчера они в слезах стискивали друг друга в объятьях, а Наталия смотрела на них круглыми глазами – страдание родителей пугало ее.
Анна подошла к гробу, преклонила колени. Скользнув по нему губами, ощутила нежный запах дерева и представила, как отец с закрытыми глазами и сжатым ртом лежит там, за этой разделяющей их доской. «Папа», – прошептала она, и ей показалось, что она теряет сознание. На помощь пришла Джильола, схватила за руку: «Пойдем, дорогая». И только теперь полились слезы, принося облегчение.
– Анна, обопрись на меня, – повторяла Джильола. Они договорились вместе пойти на квартиру к Аттилио, пока Гвидо с остальными будут сопровождать гроб на кладбище.
Анна вышла из церкви, и вся толпа потянулась к ней. День стоял теплый, солнце прогрело воздух. Она обнимала людей, ощущая запахи залежалой одежды и старомодного одеколона. Знакомые и незнакомые губы скользили по ее щеке, шептали слова утешения. Амина поцеловала ее в губы, прижалась своим низким морщинистым лбом к ее лбу: «Держись, девочка моя».
Снова подступила физическая боль. Анна поискала глазами Габриеле, пока какой-то мужчина лет пятидесяти стискивал ее так сильно, что чуть не раздавил. Поодаль, на ступенях церкви, заметила Хавьера: белые брюки, шерстяной пиджак терракотового цвета с поднятым воротником. Он улыбнулся. Его присутствие было словно лучик света. Словно первый вдох после апноэ.
Дверь отперла Джильола – у нее были ключи от квартиры Аттилио. Анна хотела забрать личные вещи отца, перекрыть газ, включить сигнализацию. Не открывая ставни, они зажгли свет. Джильола опекала ее и, само собой, должна была здесь находиться.
Первым делом Анна прошла в спальню. На прикроватной тумбочке – бутылка воды, журнал «Еженедельные головоломки», книга Дэна Брауна. И блокнот в молескиновом переплете, в который отец заносил встречи, номера телефонов и рисовал каракули. И еще заколка для волос, с жемчужиной и бриллиантами. Невероятно:
