– Инфаркт.
– Семьдесят девять.
– Мне очень жаль, Анна.
Он взял ее за безымянный палец, стал крутить кольцо, которое теперь было ей велико. Молоденькая официантка с шиньоном в сеточке и в белом фартуке c зубчатой каймой подошла принять заказ.
Девушка посмотрела на Анну, и та перевела:
– Два мартини, пожалуйста.
Она еще ни разу в жизни не пила мартини.
– А ты как? Я видела, у Гали слуховой аппарат.
– Да, – улыбнулся он, водя пальцем по бороздкам на столешнице.
– Ты доволен?
– Да уж. Ты подозревал задержку в развитии.
– А она… – Анна опустила глаза. – Она рада?
– Да, – выдохнул Хавьер, пожимая ей пальцы, – она тоже.
Официантка вернулась с напитками, поставила на стол, плеснув немного мартини возле руки Анны.
– Простите, синьора.
– Ничего страшного, не волнуйтесь.
Они помолчали, ожидая, пока официантка отойдет. Их беседа была хрупкой, уязвимой.
Анна подцепила зубочисткой оливку и стала ее вращать.
– Майя?
Сладость мартини вызывала ассоциации с патокой. Чего она не делала ни разу в жизни? Не принимала душ ночью, не курила травку, не участвовала в демонстрации, не ходила к гадалке, не ела фисташек, не пила мартини. Почему какие-то вещи люди не делают никогда? Потому что это не входит в их привычки, не является частью ежедневной рутины. Вот теперь Хавьер уедет, и без него вся новизна поблекнет, все станет прежним, серым, неизменным. Улицы, запахи, скорости, временные рамки.
– Анна?
– Да, извини, я здесь.
Хавьер одним глотком осушил свой мартини. Оливку не взял – так и осталась лежать на тарелке.
Никогда еще она не видела его таким. Лицо словно обвисло под действием силы тяжести, глаза полны слез, рот как у грустного клоуна. Потерев руками лоб, он снял пиджак. Тоже вспотел.
– Почему? – спросила она с улыбкой.
Анна скрестила руки на столе, стараясь оставаться в рамках того образа, который они создавали на публике. Прямая спина, ясный взгляд.
– Я не вижу выхода, – прокомментировала она.
– Не видишь?
– Нет.
– Тогда… – Он, откинувшись на спинку дивана, поискал взглядом официантку, сделал ей знак рукой и улыбнулся. Еще мартини.
– У нас дети, ответственность.
Хавьер молча дождался своей порции. Выпил, как и первую, одним махом. Потом ответил:
И поглядел на проходившую мимо женщину – блондинку, закутанную в горностаевый мех. Возможно, русскую.
Анну передернуло. Если с Гвидо ревность превратилась в спусковой крючок для возбуждения, то с Хавьером – причиняла слепящую боль. Анна подалась вперед:
– Мне очень жаль.
Она не ответила. Хавьер, оторвавшись от спинки дивана, заглянул ей в глаза с категоричностью, не оставляющей места сомнениям:
Ее пальцы снова нашли на диване его руку, и он тут же сжал их.
– Послушай. После смерти отца все очень запуталось.
– Запуталось? Не понимаю.
– Много перемен. Муж, клиника, дети.
– Что?
– И потом, я тебя видела позавчера с Майей и подумала… – Она вдруг неожиданно и очень сильно икнула. Обосновать свои доводы не выходило, ибо и ум, и сердце, и тело были против этого. – Подумала, что вы счастливы. Ох.
Диафрагма сжалась, угрожая новым приступом икоты. Хавьер, видя ее растерянность, резко поднялся, принес стакан воды и присел рядом, заботливо склонившись к ней, пока она пила. Анна взглянула на него и разразилась слезами, не стыдясь и не скрываясь.
– Я думаю, что должна вернуться к мужу, ради детей и ради клиники, и потому что он попросил. Но я все время думаю о тебе, мечтаю о тебе… Думаю… Мечтаю…
Хавьер достал из кармана платок, протянул ей:
– Что? – переспросила она в изумлении.
Анна снова икнула. Потом ответила:
– Брось, забудь об этом. Это наименьшая из проблем.
Хавьер выпрямился, пересел на свое место.
– Ресторан? – Анна улыбнулась, отпила еще несколько маленьких глотков.
– Деньги меня не волнуют, Хавьер.
– Я думаю, что главная проблема – это дети. Нельзя разрушать семью, потакая своим прихотям. Это эгоистично.
