У Анны подогнулись ноги, и она опустилась на колени рядом с лизавшей снег собакой. Пахло мокрой псиной. Анна погрузила руки в снег. Не было сил даже плакать. Розальба тронула ее за руку:
– Анна, подвинься.
Мужчина в подшлемнике достал из рюкзака небольшие лопатки с широким закругленным полотном и раздал остальным. Опустившись на колени, они начала разгребать снег. Розальба потянула Анну вверх:
– Иди сюда.
– Куда?
Взяв ее за плечи, Розальба развернула ее лицом к горе и спиной к долине.
– Смотри! – сказала она усталым голосом.
– На что?
Анна видела лишь ее вытянутую руку. Глаза у нее были полны слез. Наверное, это просто нелепая попытка отвлечь ее, не дать увидеть тело сына. Как детям говорят: «Смотри, вон птичка»! Когда не хотят, чтобы они плакали. Ложь – это выход.
Так они и стояли, не оборачиваясь. Потом ожила рация, заговорила голосом Санте:
– Прием?
– Слышу тебя, – ответила Розальба, не выпуская из поля зрения Анну, которая дрожала мелкой дрожью.
– У нас хорошие новости. С девочкой все в порядке!
Анна неотрывно глядела на вершину горы. Кишечник скрутило, боль распространилась по телу, ноги стали ватными, и она покрылась холодным потом.
Неожиданно раздался голос Гвидо:
– Любимая, она в целости и сохранности. Возможно, сломана лодыжка, но с ней все в порядке, в порядке! Хочешь с ней поговорить?
Анна кивнула. К горлу подступили слезы. Было слышно, как за спиной трудятся спасатели, с шуршанием погружая в снег лопатки, как пыхтит собака, отдуваясь после напряженной работы. Казалось, она дышит Анне прямо в сердце. Спазм прошел, и снова стало холодно.
– Мама…
Тихий, усталый, но ясный голосок пронзил ее, точно пуля. Анна выхватила у Розальбы рацию с такой решительностью, которой раньше за собой не знала.
– Солнышко, я здесь. Я тут. С возвращением, милая моя, я уже еду к тебе!
– Мама… – повторила девочка. Теперь и она тоже плакала. Ничего, кроме слова «мама», она сказать не могла, не умела. Она потом не вспомнит. Анна же не помнила – знала лишь, что у нее на сердце шрам.
– Нати, все хорошо, девочка моя. Как же я хочу обнять тебя, зацеловать. Как я без тебя скучала!
– Мама, мама…
Розальба провела запястьем по глазам. Впервые казалось, что она не знает, как себя вести. В ее взгляде читалась растерянность. Она отвернулась, чтобы скрыть волнение.
– Ее доставят вниз вертолетом, – произнес Гвидо. – Она вся заледенела. А у вас там что?
– Пока ничего, – коротко ответила Розальба. – Продолжаем.
– Хорошо, хорошо, – отозвался Гвидо.
Анна представила, как он прижимает к себе дочь. В его голосе слышался энтузиазм и оживление, но сейчас этот позитив, с которым он воспринимал все происходящее, вызывал у нее только ненависть. Она здесь, в лесу, прежде всего подумала вот о чем: если Габриеле умер, она должна жить. Ради Наталии. Обернувшись назад, она увидела, как собака нюхает снег рядом с мужчиной в подшлемнике, а тот, стоя на коленях, пытается отстранить ее. Мужчина приподнялся, с силой подвинул собаку плечом подальше в сторону и опустился на корточки. Из-под снега показался красный сапожок-луноход размером с ладонь. Сапожок Габриеле. Анна рванулась к нему, но Розальба придержала ее за плечи. Мужчина поглядел в ее сторону. Собака снова залаяла, мотая головой, потом с молниеносной быстротой, опередив мужчину, схватила зубами сапожок, и тот неожиданно для всех легко вылетел из сугроба – пустой и промокший. Габриеле не было. Собака приготовилась идти дальше, но мужчины продолжили копать, желая убедиться, что больше в сугробе ничего нет.
– Его тут нет.
– Да… – Анна тем не менее не сомневалась, что сын здесь. Она верила в свою материнскую интуитицию.
– Давайте, пошли дальше, – настаивала Розальба. К ней вернулось то бесстрастное выражение лица, с которым она встретила Анну вчера вечером, двенадцать часов назад. Когда ее решимость была еще девственно чистой.
Собаку спустили с поводка, и она проворно побежала вниз по обрыву с сапожком в зубах. Остальные, опираясь на палки, пошли по ее следам. На этот раз собака стояла на утесе, ожидая их. Хвост висел неподвижно. Анна с опущенной головой обессилено плелась за Розальбой; подняв глаза, увидела пробивающийся сквозь кроны деревьев свет. Было уже позднее утро. Она подумала о том, что сын без обуви, прислушалась: в голове прозвенел голосок Наталии. Резко остановившись, она заорала:
– Габри-и-и!
Все обернулись.
– Габри-и-и! – закричала она вновь со всей силы на фоне собачьего лая. Их вопли, слившись вместе, понеслись по воздуху и разлетелись по долине, отражаясь от склонов горы.
Они застыли в ожидании какого-то отклика, но ничего не услышали. Только звуки леса: прошуршал осыпавшийся снег, вдалеке хлестко захлопала крыльями птица. Снова двинулись, подошли к собаке, которая теперь виляла хвостом. Ничего нового вокруг: лишь деревья, снег и участки угольно-черной земли. Собака побежала вниз быстрее, не отрывая носа от земли. Совсем не глядя вперед. Она прочертила три дуги, остановилась, рванулась вперед и вдруг исчезла. Сорвалась. Послышался глухой звук падения – и все замолкло.
