— Я, кажется, подвернула ногу, — лгала якобы правдоподобно, выскальзывая из его пальцев и прячась от внимательного участливого взгляда, — не сориентировалась, вот и упала. Но ничего не болит.
— Подвернула ногу, но не болит? — да, это звучит абсурдно, особенно когда слова вслух произносит полный скепсиса Разумовский.
— Вот, видишь, — Элиза проворно поднимается и демонстрирует чудеса мгновенного исцеления. — Возможно, судорога. Сегодня на тренировке я перенапряглась. Думаю, дело в этом.
— Может, тогда пропустишь несколько занятий?
— Не могу. У нас через две недели региональные соревнования.
— Ладно, но хотя бы постарайся немного щадить себя.
— Постараюсь. Ты голоден?
Не верит. Он ей не верит. Проницательный до неприличия.
И пока девушка, не дожидаясь ответа, суетливо заскакивает в кухню, Разумовский молчит, избавляясь от верхней одежды и не выпуская жену из поля зрения. Они ужинают в натянутости, имитируя игру в одни ворота, где Рома не отрывается от нее, словно пытаясь залезть в голову и прочитать мысли, а Элиза не поднимает глаз от тарелки, без должного вдохновения ковыряя ее содержимое.
А ночью ей с ним впервые больно. Сладко и больно. Блаженство, окаймленное тонкими кружевами страха. И сопровождаемое беспорядком в мыслях.
И в дальнейшем она так и не сможет избавиться от этих ощущений...
* * *
Разумовский в толпе — это отдельный вид искусства.
Она любила наблюдать за ним не только дома исподтишка в его кабинете, но и на мероприятиях, где была «+1». В моменты, когда он стоит среди остальных представителей высшего общества либо молча, либо втянутый в обсуждения. Отличающийся. Неповторимый.
И Элиза получала несравненное эстетическое удовольствие от созерцания своего мужа. Впитывала его образ. Смаковала.
Он действительно выделялся на фоне других ростом, гордо вскинутой головой, немного отрешенным и даже безразличным видом. Словно происходящее для него — всего лишь сторонний шум. К которому Рома относится с присущей ему снисходительностью. У него нет уязвимых мест, его жизнь — тщательно спланированная и слаженно функционирующая система. В отличие от своего окружения, Разумовский не страдает тщеславием, высокомерием и комплексом Бога. То есть, исключено, чтобы эти низменные качества могли сотрясти его повседневность. Наоборот — он удивительно человечен, справедлив, доброжелателен.
И при всем при этом — строгий, волевой, непоколебимо принципиальный, действующий по собственному внутреннему кодексу.
Самое печальное, что в таких случаях и проявляется обратная сторона жизненного цинизма. Когда человек очень ровно реагирует на любые события, руководствуясь холодной головой. В нем выключены эмоции, спонтанность, импульсивность. Он — это о гордости, природном благородстве, железном спокойствии.
Но никак не о любви. Отчаянной, горячей, сражающей, лишающей разума, окрыляющей.
И вот Элиза была уверена, что и сама — не о любви. Никогда и ни за что...
Она и сегодня наблюдала за ним, находясь поодаль в окружении подобных ей «+1». Но теперь всё было иначе. Раньше девушка чувствовала ликование от мысли, что этот потрясающий мужчина — ее муж. Между ними — легкость, непринужденность, вкусное напряжение. А сейчас... Сердце не переставало болезненно сжиматься, тщетно трепыхаясь в груди безжалостно подбитой птицей. Испуганной и потерянной. Всё оказалось до смешного банальным — Элиза по уши влюбилась и долгое время закрывала глаза на очевидные симптомы. А когда признала, их проявление разом обострилось. Как и у всех больных, зациклившихся на своих недугах.
Вещи, которым не придавала значения, вдруг приобрели такую важность для нее, что душили изнутри. Например, приверженность Разумовского не афишировать чувства и держаться отстраненно с ней — неожиданно ранила. Элиза никогда не думала, что будет с долей зависти смотреть на женщин, свободно прикасающихся к своим кавалерам. И речь не о поцелуях или объятиях. Задевали именно интимные жесты — задерживающиеся друг на друге взгляды в неимоверном скоплении людей, переплетение пальцев, неосознанные поглаживания. Когда обоим кажется, что они действуют тайно и никто их не видит. До зуда в ладонях хотелось беспрепятственно брать Рому за руку и не отпускать, сжимать, наслаждаясь теплом... И плевать на весь мир. Но этот мужчина не приветствовал никаких телесных сигналов на публике. А ее выходка, положившая конец фиктивности их брака, была исключением.
