12 апреля 1922 г. ВУЦИК объявил всеобщую амнистию тем, кто воевал против Советской власти на Украине, за исключением семи врагов: Скоропадского, Петлюры, Махно, атамана Тютюнника, барона Врангеля, деникинского генерала А. П. Кутепова и председателя варшавского Русского политического комитета Б. В. Савинкова[65]. Считая Махно одним из коварнейших врагов, Москва не раз требовала выдачи его советскому правосудию. Польские власти арестовали батьку, его жену Г. А. Кузьменко, а также его сподвижников И. Хмару и Я. Дорошенко и предали их суду. Суд начался 27 ноября 1923 года. Перед переполненным залом предстал Махно: небольшого роста, в черной куртке, черноволосый, черноглазый. Рядом с ним — Галина с короткой прической, в пенсне, держится спокойно, уверенно. Махно был обвинен в том, что поддерживал через нее связь с миссией УССР в Варшаве и вел переговоры о подготовке восстания в Восточной Галиции для присоединения ее к Советской Украине. К тому имелись определенные основания. Как свидетельствуют недавно обнаруженные архивные источники, 22 июля 1922 г. Кузьменко обратилась в консульский отдел посольства УССР в Варшаве с предложением от Махно заключить новое соглашение с Советской властью: он просил дать ему оружие и деньги для побега на Украину, откуда махновцы двинутся в Польшу и, подняв восстание в Галиции, присоединят ее к УССР. Однако это предложение было сразу же отвергнуто ЦК КП(б)У и правительством республики[66].
В процессе судебного разбирательства стала очевидной несостоятельность этого обвинения. Поэтому далее речь шла в основном о личности Махно. Прокурор потребовал его наказания как предводителя разбойничьих банд. Три защитника утверждали, что Украина всегда была колыбелью различных атаманов и гайдамаков. К тому же Махно никаких преступлений против Польши не совершил. Тот факт, что правительство УССР 24 мая и 4 ноября 1922 г. потребовало выдачи батьки, подтвердил отсутствие связи между ним и большевиками. Экспертиза перехваченных властями писем, где шла речь о попытке поднять население Восточной Галиции на антипольское восстание, показала, что Махно не был их автором.
На суде Махно дал много ложных показаний, в том числе касавшихся его личной жизни. Это вошло потом во многие работы о нем, вышедшие как за рубежом, так и в СССР. Махно, в частности, говорил, что отбывал каторгу в Сибири, что никогда не был в Умани, что его жена Галина родом из Киева и др. «Махно на суде, — писал корреспондент, — держится свободно, охотно говорит, категорически отказывается от возводимых на него обвинений в бандитизме, насилиях, в злых умыслах против Польши, в сношениях с большевиками. Говорит о себе и „махновском движении“ как о своеобразном народном освободительном движении, о борьбе против всякой навязываемой народу власти. Говорит „интеллигентным“ языком, порою с вычурными книжными оборотами. Объяснения атамана не вызывают сочувствия публики: нарисованные свидетелями картины насилий, чинимых бандами атамана на Украине, создали настроения не в его пользу»[67].
29 ноября Махно выложил свой последний козырь, заявив, что весной 1920 г. своей борьбой в тылу Красной Армии задержал 1-ю Конную армию С. М. Буденного на две недели, чем спас Варшаву от захвата. Он заявил также, что боролся «со всеми», но только не с Польшей и в 1920 г. отказался повести свою 57-тысячную армию на польский фронт. А в последнем слове подчеркнул, что надеется на гостеприимство славянского народа и верит в объективность польского суда. 1 декабря суд оправдал Махно и выслал его из Варшавы на поселение в Торунь. Власти были уверены, что рано или поздно он бежит на Украину, где возглавит крестьянские бунты и остатки контрреволюционного охвостья. Поморский воевода 29 декабря 1923 г. писал министру иностранных дел Польши: «Не подлежит сомнению, что если Махно удастся поднять на Украине хотя бы небольшое восстание, то его отряд пополнится остатками добровольческих и монархических организаций. В Гданьске находятся несколько офицеров и солдат из бывших банд Махно. Можно предположить, что весной следующего года Махно попробует удрать из Торуни в Россию»[68].