— Шито белыми нитками! Неужели ты думаешь, никто не догадается, кого ты называешь Медведем? Ты уж лучше прямо напиши: Степан Степаныч. — Вдруг Кузнецкий обрадован-но засмеялся и соскочил с подоконника. — Слушай, а что, если вправду назвать твоего героя Степан Степанычем? А?
— Как? — не понял я.
— А вот так: Степан Степаныч!
— Но…
— Никаких «но»! Это замечательный выход! Ведь никто не подумает, что ты решился в открытую писать про нашего Степан Степаныча. Без намеков, без всяких там басен, впрямую называя его полным именем. И всем будет ясно, что если бы ты имел в виду нашего Степана Степановича, то назвал бы его Семен Семенычем, Пантелеймоном Казимировичем или Аглаей Тихоновной. Это азбучная истина. Положись на меня.
Я положился, назвал героя Степаном Степановичем, и рассказ поместили в стенгазету. Степан Степанович не обиделся…
ОТ АВТОРА. Редактора нашей стенгазеты вправду зовут Виктором, а фамилия его и в самом деле Кузнецкий. Надеюсь, это служит достаточным доказательством того, что данный рассказ о редакторе Викторе Кузнецком к редактору нашей стенгазеты не имеет никакого отношения.
Младший научный сотрудник, или, короче говоря, «менесе», Алексей Грошиков тайфуном ворвался в кабинет шефа, крупного ученого, профессора, доктора наук.
Разъяренный бык, недобитый тореадором, выглядел по сравнению с Грошиковым безобидным теленком. Задыхаясь, точно после приступа астмы, он с трудом выдавил:
— Какая подлость?! И вы, Николай Павлович, молчите?!
Шеф не на шутку встревожился:
— Что случилось? Прошу, садитесь!..
— Мне сидеть некогда! — непочтительно отрезал Грошиков, и его левая бровь полезла вверх — верный показатель того, что волнение достигло предела.
Не зная, как успокоить своего менесе, шеф предложил:
— Валидол не хотите ли?
Грошиков отрицательно помотал головой, но все же таблетку взял. Наступила пауза. Менесе стал дышать ровнее, левая бровь вернулась в исходное положение.
— Успокоились, голубчик? Садитесь и расскажите, что стряслось.
«Голубчик» Грошиков снова отказался сесть и снова начал на высоких тонах, после чего левая бровь поползла вверх.
— Стряслось то, что нас с вами поносят на виду у всего города…
— А вы толком, конкретнее…
— Пожалуйста, могу конкретно: наши добрые отношения кому-то кость в горле…
— А точнее нельзя ли? — Профессор, привыкший считать время не на минуты, а на секунды, терял всякое терпение.
— Точнее? — повторил Грошиков. — Извольте, сообщаю голый факт: Булкин из молекулярной лаборатории вчера вечером в городском сквере распевал похабную частушку. Собственными ушами слышал…
— И что же вы собственным умом поняли? — Профессор откровенно поддел Грошикова, который и прежде уже не раз уличался в беспричинной панике. — Ну, пел? Ну, выпил по случаю праздника? Что в этом страшного?
— Страшное — в самой частушке! Она полна грубых намеков.
— Намеки еще не факт…
— А вы послушайте, не то скажете… Сами убедитесь… Вот она, записанная дословно, по свежим следам. — Грошиков вынул блокнот и, явно подражая Булкину, пропел на мотив «саратовских страданий»:
— И это все? — спросил шеф, сохраняя невозмутимое спокойствие, достойное его высокого звания.
— Вам этого мало? — опешил Грошиков. — А шоколад вам ничего не говорит?
— Какой шоколад? — вытаращил глаза шеф, досадуя, что из-за пустяков его отрывают от важного дела.
— Да тут же явный намек на мой подарок к вашему юбилею: фигурный шоколадный торт…
— Вольно же вам принимать на свой счет.
— Определенно и про меня и про вас… Помяните мое слово, частушка эта, как мина замедленного действия, взорвется на весь институт. Но будет поздно, мы станем посмешищем всего города…
Чтобы отвязаться от настырного менесе, шеф пообещал:
— Ладно, ладно, я вызову Булкина, сделаю ему внушение…
— И только? В таком случае примите мое официальное заявление… Я требую принятия действенных мер! Я этого так не оставлю…
Грошиков помчался в местком.
Однако председатель месткома Пташкин и слушать не стал.
— Как чуть прижмет, сразу же в профсоюз! А задолженность по членским взносам кто погасит? Минин и Пожарский? — самодовольно сострил предместкома.
Грошиков тут же уплатил за четыре месяца и даже внес вперед за пятый.
— Теперь другой коленкор, — повеселел Пташкин.
Грошиков по просьбе Пташкина несколько раз повторил вслух крамольную частушку: предместкома все глубже вникал в ее преступный смысл, а затем под диктовку Грошикова записал ее на отдельном листочке и, задумавшись, многообещающе изрек: