«Подумайте, какая трагедия: смех — это наша профессия, это стихия сатириконцев, а мы не можем смеяться.
Мы могли бы плавать в этом чудовищном, бурлящем океане смеха, а мы, беспомощные, лежим на берегу этого океана на песке и только судорожно открываем рот.
Улыбка это? Точно такая же улыбка бывает у дохлых собак, когда пасть раскрыта и зубы оскалены. Не думаю, чтобы такой собаке было весело».
Питательная почва, какой была мелкобуржуазная среда, стремительно уходила из-под ног некогда влиятельного сочинителя. Приходил новый читатель, совсем не разделявший ни верноподданнических взглядов автора, ни его шовинизма. Он с негодованием швырял листы «Сатирикона» или незамедлительно обращал их на цигарки. Было от чего впасть в отчаяние.
Если брать во внимание чисто формальные литературные приемы и стиль, Аверченко еще оставался мастером, но дни его как сатирика уже были сочтены. Непреодолимый барьер возник между ним и нарождающейся новой читательской массой. Впоследствии, как известно, сатириконец Аверченко выродился в заурядного антисоветчика.
Эта история будет для нас вдвойне поучительной, если мы учтем, что при организации «Крокодила» в журнал пришли литераторы и художники, некогда сотрудничавшие с Аверченко, но потом решительно порвавшие с ним. Они пошли за Коммунистической партией и своим опытом дополнили энтузиазм молодежи, призванной в сатиру революцией. Родился «Крокодил» — боевой орган политической сатиры и юмора, принципиально новый журнал, непохожий на все существовавшие до него издания подобного типа.
Иногда спрашивают: в чем отличительная особенность крокодильской прозы и поэзии, какие характерные черты они содержат? Легче ответить на этот вопрос, прибегнув к частице «не». Итак, какие же черты и признаки в произведениях прозаиков и поэтов «Крокодила» не присутствуют и не просматриваются? Они, эти произведения, лишены:
а) расплывчатости и неопределенности авторской точки зрения, позволяющих скрывать, что таковая вообще отсутствует;
б) двусмысленностей, помогающих под прикрытием добрых мыслей прятать дурные;
в) лукавой уклончивости, очень удобной в тех случаях, когда автору что-то хочется сказать, а боязно.
Зарубежные недруги «Крокодила» часто упрекают его в излишней с их точки зрения прямолинейности. Если, дескать, вы видите белое, то называете его белым, если черное, то — черным. А нельзя ли, мол, немножко помягче, нельзя ли почаще прибегать к полутонам?
Нет, господа, нельзя!
«Крокодил» с первых дней своего существования придерживался и придерживается четкой политической линии — линии партии. И в этом его сила, в этом секрет его популярности. А всякого рода идейные вихляния и морально-этические «зигзаги» надо искать в каком-либо другом месте, но не на крокодильских страницах.
Конечно, при организации журнала никто не вручал ему страхового полиса, гарантирующего от ошибок. Были в его практике и огорчительные промахи и досадные заблуждения. Случалось, что крокодильские вилы утрачивали былую остроту. И тогда проглядывала на его страницах серость, безликость, обтекаемая критика. Как печальный анекдот, сохранила редакционная подшивка такой, например, эпиграф к карикатуре:
«Есть отдельные случаи нарушения отдельными железнодорожниками правил ношения форменной одежды».
Все это, повторяем, было. Но партия, Центральный Комитет терпеливо указывали крокодильскому коллективу на его промахи и помогали находить правильные пути для исправления ошибок. Свою поддержку журналу всегда оказывал доброжелательный друг — читатель.
Не раз «Крокодил» подвергался яростным нападкам тех, против кого было направлено острие его вил. Но опять-таки партийные принципы отношения к критике, убедительность и аргументированность критических выступлений помогали журналу в единоборстве с опровергателями. И, вероятно, не такие уж редкие схватки с зажимщиками критики подсказали крокодильскому поэту следующие строки: