Написал вчерне поэмуНачинающий поэт.Взял бытующую тему,Взял кочующий сюжет.Выбрал из возможных фабулТу, с которой был знаком:«Жили-были дед да баба,Ели кашу с молоком…»,И принес поэму этуОн редактору в журнал.Тот прочел и так поэтуНазидательно сказал:— Типизировано слабо!Спросят вас: вы, мол, о ком:«Жили-были дед да баба,Ели кашу с молоком…»Дед — бытует, баба — наша,Но типична ль ваша каша?Вместо каши вставим: крабы —В этом нового симптом:«Жили были дед да баба,Ели крабов с молоком…»Вот теперь уже типично,Но… немного эксцентрично!Наш советский дед по формеИ по сути чудакомЗдесь представлен. Кто же кормитБабу крабом с молоком?!Бабе сладкая еда бы —Бабу ромовую в дом!..«Жили-были дед да баба,Ели дед да баба бабу…Ну, допустим, с молоком».Вкусно. Жизненно. Но… сложно!Здесь логический пробел —Разобраться невозможно,Кто кого и с кем тут ел.Получается, что личноДед ел бабу… Нетипично!Мы заменим пищу, дабыНе придрались к нам потом:«Жили-были дед да баба,Ели мясо с чесноком».Так сюжет весьма логичен —Очень жизненный обед!Но… теперь проблематиченВаш любимый старый дед:Дед для мяса нетипичен!Зубы есть у деда? Нет!Прямо скажем: деда я быЗаменил бы пареньком:«Жили-были парень с бабой,Ели мясо с чесноком».Это жизненно, правдиво,Но… герой без коллектива!Лучше — ясно, точно, броско —Так и скажем прямиком:«Жили-были два подростка,Ели мясо с чесноком».Хорошо! Но… мы не далиПроизводственной детали,Чтоб герой не пищей простоБыл читателю знаком:«Жили-были два подросткаС долотом и с молотком…»Вот теперь умно, тактично,Без уволенных в тиражНетипичных, схематичныхДедов, баб и разных каш!..Так, покончив с бабой, с дедом,С их надуманным обедом,Наш редактор вечеркомУпражнялся над стишком,Создавая «вещь с масштабом»…. . . . . . . . . . . . .А в кафе за уголкомВ это время дед да бабаЕли кашу с молоком.№ 12, 1952 г.<p><strong>В. Куканов</strong></p><p>КЛЕН КУДРЯВЫЙ</p>Дорога с голого, обветренного холма спускается в низину. Здесь по обе стороны от нее густо разрослись набравшие силу многолетние лесонасаждения. Буйная смесь молодых сосен, кленов и орешника тянется вдоль дороги до очередного холма и там, будто испугавшись крутого подъема, обрывается.
Когда машина скатывается в зеленый коридор, по лицам шофера Кувалдина и сидящего с ним в кабине агента отдела снабжения Водохлебова разливается удовольствие. Только что пронесся бурный ливень. По кюветам вперегонки с машиной бегут пенящиеся ручьи. На полнеба размахнулась яркая радуга. Умытые деревца тянут жадные ветви к солнцу, уже сбросившему с себя мешанину грозовых туч.
— Скажи на милость! — изумленно восклицает Водохлебов, сдвигая потертую шляпу неопределенно песочного цвета со лба на затылок. — После степи будто в другой мир въехали, а?! Вот что значит лес!
— Сравнения нет! — отзывается Кувалдин. — То, словно на лысине, только ветерок гуляет, а то зеленые кудри — разница большая.
