При государственном департаменте США существует некое щедринское «недреманное око» под вывеской «Управление международной информации». Ведает оно американскими библиотеками в других странах и распространением американских книг и журналов за границей. Несколько недель тому назад в указанном управлении началась беспокойная жизнь. Сенатор Маккарти вдруг встревожился: нужные ли книги распространяются оным управлением, — и дал приказ проверить, какой духовной пищей кормит оно заграничных читателей. Деятели управления решили перестраховаться. Они вкатили в список нежелательных книг все, что, по их мнению, было или даже могло показаться сомнительным. В том числе они занесли туда, как об этом сообщается в американской прессе, и произведения писателя Сэмюэля Клеменса, более известного под псевдонимом Марк Твен.
Дико звучит этот полицейско-доносительный стиль! Так и пахнет уголовной формулировкой привода в участок: «Изловлен некий Сэмюэль Клеменс, он же Марк Твен». Представьте себе, что сейчас в нашей печати появилась бы статья «о творчестве писателя Алексея Пешкова, более известного под псевдонимом Максим Горький»!
В редакционной статье газета «Нью-Йорк пост» иронически отмечает, что государственный департамент наконец-то разыскал преступника Сэмюэля Клеменса, который в течение многих лет ухитрялся скрываться под другим именем. Газета советует государственному департаменту заодно вынести решение о Томе Сойере и Гекльберри Финне, которые, несомненно, являются «парочкой активных красных».
Как разрешит «Управление международной информации» этот действительно сложный вопрос, неизвестно. Известно только, что Сэмюэль Клеменс, он же Марк Твен, в последние годы жизни записал в своем дневнике: «Только мертвые имеют свободу слова, только мертвым дозволено говорить правду». Но теперь даже эта скромная надежда не оправдывается. Через четыре десятка лет его самого, великого гражданина Америки, чьи творения живут в сердцах и в умах сотен миллионов людей, говорящих на разных языках, пытаются лишить слова. Книги его запрещают. Хотят, чтобы он умер вторично, и на этот раз уже не как смертный человек, а как бессмертный гений.
За океаном закопошились карлики, подымающие руку на этого литературного великана.
Они, конечно, не могут простить Твену язвительный памфлет «Мистер Рокфеллер и библия», в котором беспощадно высмеиваются жадность и ханжество одного из основателей ныне процветающей в Америке династии миллиардеров.
Не могут простить Твену и его гневный памфлет под исчерпывающим названием «Соединенные Линчующие Штаты», где великий сатирик бичует расистов.
Вряд ли могут реакционеры простить сатирику и гневные статьи о грабительском захвате колоний — Филиппин и Кубы, — появившиеся в 1906 году, где он обличает американских генералов, зверски расстрелявших в кратере потухшего вулкана Дажо шестьсот туземцев.
Великий печальник американского народа, который свою скорбь о нем, свою жажду справедливости и свободы, свою всечеловеческую мечту о равенстве всех людей скрывал под маской весельчака, добродушного шутника и только изредка гневно взмахивал свистящим бичом сатиры, Марк Твен страшен и сейчас людям, боящимся собственного народа.
В США пытаются запретить книги Марка Твена. Но Сэмюэль Клеменс, он же Марк Твен, останется бессмертным. Книги его живут на всех языках, и с этим положением ничего и никому не поделать.
Литературный критик должен быть прямым, многоопытным и — не в последнюю очередь — мудрым мужем. Так полагал Назар Назарович Мурлыкин.
«А что значит быть мудрым? — рассуждал Мурлыкин. — По крайней мере не казаться дураком, то есть делать вид, что знаешь все, и обо всем иметь суждение самое непринужденное».
Малейшее отступление от этого правила грозило Мурлыкину неисчислимыми бедствиями. Так ему казалось. Состоя на работе (штатной и внештатной) в трех толстых и двух тонких журналах, он уже три десятка лет сиднем сидел в славном городе Москве, в уютном Лавровом тупике и не менее уютной квартире. От тупика до редакций — вот почти весь творческий путь этого известного критика. В кулуарах Союза писателей, где разговоры нелицеприятны, его считали мурлыкающим критиком, иными словами, человеком никчемным. Однако Мурлыкин время от времени выступал на различных собраниях комиссий и секций, в которых нет недостатка в Союзе писателей. Мурлыкина слушали скрепя сердце. Иной раз аплодировали. Порой его фамилия отмечалась петитом в хронике «Литературной газеты». Таким образом, имя Мурлыкина так или иначе пребывало на определенном уровне литературной жизни, что создавало ему необходимый авторитет в редакциях и издательствах.