Мурлыкин припадает к стакану. Он истово глотает воду. Нет, не имели права его так оскорбить! За что же, спрашивается? Ему хотелось говорить, все говорить и говорить. Он понимал, что призван поучать, наставлять и так далее. Он весь был во власти зуда критической мудрости, но с кем говорить? Он выглянул в коридор. Там не было никого. Но как же унять этот зуд?
И выход был найден.
Мурлыкин уселся за рецензию. Он начал набрасывать очередную «закрытую» рецензию для издательства на повесть молодого писателя из Петрозаводска. Вот первые слова, которые он начертал:
«Повесть не лишена интереса, однако я не ощутил, не почувствовал где-то здесь, недалеко от себя, людей, природу и так далее. Автор плохо знает жизнь… Автор должен изучать…» и так далее и так далее…
Время шло, а Мурлыкин все писал, писал. Зуд критической мудрости не давал ему покоя.
По профессии я агроном. Двадцать лет на посту. Колхозники уважают, и в районных сферах авторитетом пользуюсь. Пройдите от нашего села Скибин до самой Белой Церкви — хоть шляхом, хоть проселком, остановите любого селянина и спросите, какого он мнения о Макаре Карповиче. И пусть меня первый весенний гром разразит, если кто скажет худое слово… Прошу прощения. В субботний вечер моя законная супруга Хивря Станиславовна возвращается с базара. Не приведи господь вам при встрече с нею осведомиться обо мне! Наговорит семь верст до небес…
— Я ли, — скажет, — не любила моего Макара, я ли его не уважала! Я ли не была первой дивчиной на селе! А он, лысый дидько, променял свою Хиврю на агрономию… Чем она его приворожила, что ни дня, ни ночи без нее не может? По полям да по полям… Без обеда и ужина. Галушки сварю — остынут. Сердце горячей кровью обливается, жаром пылает. Эх, агрономишка неблагодарный! Загубит он мою молодую жизнь, бо заместо души у него кукурузный початок!
У женской фантазии журавлиные крылья! А если разобраться объективно, то во всем радиусе нашей МТС нет души более тонкой и романтичной. Конечно, агрономия превыше всего. Но ничто человеческое мне не чуждо. Меня волнует и в поле каждая былинка и в небе каждая звезда. А больше всего на свете люблю я песню. Как запоют девчата — плачу. Тем временем Хивря из себя выходит: ревнует, к девчатам или к песне, трудно сказать.
И все эти супружеские сцены происходят не иначе, как от бездетности. Будь у нас, к примеру, сынок, ревность и прочие пережитки проклятого прошлого исчезли бы из Хивриного сознания, как дым!
Ой, что за дивчина была, а как стала женой, будто кто подменил! Впрочем, слушайте дальше.
Молодежная тракторная бригада Ивана Коваля решила ехать на освоение целинных земель. Загорелось юным огнем и мое сорокапятилетнее сердце.
Хивря рыдала, умоляла, грозила разводом. Я был непоколебим, как скала.
Провожала нас вся Белая Церковь. Со знаменем и с оркестром. Секретарь райкома комсомола речь произнес. Хивря, тихо роняя слезы, напутствовала меня: