Нет, Марите спать не хочет,Песню слушает чуть свет:«Ой, сады, сады-садочки, —То цветут они, то нет…»Рада солнечной погоде,Думает: «Вставать пора.Кто здесь ходит? Кто здесь бродит?Кто заводит песнь с утра?Кто поет?» Ей интересно.Выглянула из окна.Разве ноги есть у песни?Разве ходит песнь одна?Девушка метнулась в сени,Все обшарила углы.Видит только: день весенний,Яблонь белые стволы.Кто поет? А вдруг на крышеПримостился тот певец?Взгляд Марите — выше, выше;Увидала наконец!Он с отверткой, ясноглазый,С проводами, озорной.Вот по крышам бы не лазал,Был бы парень недурной!Говорит ему Марите(Голос нежен, серебрист):— Что за песня? Помолчите,Уважаемый солист!Он смеется, круглолицый:— Песнь для вас всегда одна:«Ну и девушки, девицы,Все гуляют допоздна…»— Что сказал? — Гуляла, видно.— А тебе-то что, завидно?— Нет, нисколько! — Говори,Что здесь делаешь? — суровоГлянула ему в глаза.— Ничего тебе плохогоЯ не сделал, егоза…На рассвете влез на крышу,Влез и провода тяну…Ты чего таишься? Вижу:Целовалась — ну и ну…— Лжешь! Зачем меня обидел?!Ну, а парень ей в ответ:— Мы проверим, мы увидим,Как дадим на свадьбу свет!Ты теперь мне петь позволишь?Пусть услышит все село:Я желаю одного лишь,Чтоб жилось тебе светло…— Как к монтеру есть доверье,А у лжи низка цена… —И, сердито хлопнув дверью,К зеркалу бежит она.Парень брови гневно поднял,Под бровями — вспышки гроз.— Не до шуток ей сегодня,Завтра все скажу всерьез!И запел он, круглолицый,Про сады, про вешний цвет«Что за девушки, девицы!Когда любят, когда нет…»Если б глянул на мгновенье,Увидал бы, что онаНа него в немом смущеньеДолго смотрит из окна. Перевел с литовского Л. Озеров.№ 12, 1953 г.<p><strong>Леонид Соболев</strong></p><p>ВЕЛИКОЕ И СМЕШНОЕ</p>Недавно за океаном случилось некое литературно-уголовное происшествие, настолько скандальное, что обстоятельно рассказать о нем нам очень трудно. Безмерно обидно, что один из самых замечательных юмористов мира, кто одинаково владел и тайной добродушного заразительного смеха и силой беспощадно хлещущей сатиры, Марк Твен, умер четыре десятка лет тому назад. Он-то уж наверняка сумел бы рассказать об этом невероятном случае, тем более, что, во-первых, дело идет об инициативе некоторых его соотечественников, а во-вторых, прямо касается его самого.
Поразительна судьба этого первоклассного мастера смеха. На небе американской литературы XIX века он просиял подобно ослепительной ракете, связавшей огненной дугой первых классиков нового материка с Джеком Лондоном, О’Генри, Драйзером, со всеми, кто пошел по пути реализма. По нашим, советским понятиям, мы называем Марка Твена одним из основоположников американской литературы. Он не родился в России, но наш народ чтит его память, зачитывается его книгами и по беспокойному свойству своему побуждает директоров наших издательств и те государственные организации, которые ведают библиотеками, издавать и распространять произведения Твена снова и снова огромными тиражами.
За океаном же с книгами лучшего отечественного писателя прошлого века выходит, как говорится, совсем напротив.
