— Метон, если ты пристаешь ко мне с подобной чепухой, а сам еще не обыскал все таверны и бордели…
— Но они закрыты. Сегодня праздничный день, — ответил Метон, недоумевая, как мог забыть об этом Эрато.
— Тогда бери пример с Пенелопы и терпеливо жди. Я бы на твоем месте не слишком беспокоился. Это вредно для цвета лица и темперамента.
Метон покраснел. Он не любил намеки на свою женственную внешность.
— Но даже Акробат и Угорь не знают, где он. А что если Музоний Гета сделал еще одну попытку отправить его в Гадес?
— Это чушь, которую распространяют бездельники! Иди, займись чем-нибудь, Метон. От тебя можно заразиться ленью. Когда я смотрю на тебя, мне так и хочется прилечь и вздремнуть. Твои люди готовы? Иди и завивай волосы. Оставь меня.
Если бы в этот момент пришел Акко и сообщил о пропаже Аурианы, Эрато сопоставил бы эти факты, наводящие на определенные подозрения. Но Акко выбивался из сил, пытаясь успокоить возбужденных хаттских пленников, поведение которых отличалось какой-то особой нервозностью. Он подумал, что так ведут себя животные перед землетрясением. Два хатта напали на стражника, и их пришлось убить. Эта потеря была чувствительным ударом, поскольку убитые должны были участвовать в инсценировке морского сражения, назначенной на одиннадцатый час.
В специальных помещениях вовсю трудились костюмеры и гримеры. Они тщательно причесывали и наряжали гладиаторов. Подготовка же Аурианы и Аристоса шла своим чередом, и о ней никто не ведал.
В третьем часу утра Петроний сидел у себя в кабинете, погруженный в обычные заботы, которые обычно донимали любого командира преторианской гвардии. Когда он просматривал список подчиненных, раздумывая, кого из них можно было повысить в чине, к нему на прием попросился один из его старших центурионов. Этот человек поприветствовал его, а затем произнес простую фразу.
— Сегодня ты должен принести в жертву Венере пять голубей.
Петроний вздрогнул, словно получил сильную пощечину. Смысл этих слов знали только он и Марк Юлиан. Они символизировали свободу и мир, которые принесет устранение тирана. Но сегодня? Двусмысленно истолковать эти слова было невозможно. Не было сомнений и в том, что центурион принес эти слова от Марка Юлиана. Петроний сразу же догадался, что в тюрьме произошло серьезное событие, поставившее под угрозу успех покушения, и что у них есть еще некоторое время, но нужно спешить.
Марк Юлиан что-то от кого-то узнал и опасается, что о заговоре могут узнать враги. Ну что ж, сегодня, так сегодня.
Теперь Петронию срочно и тайно предстояло сообщить о перемене планов в Сенат и тем центурионам, которые были посвящены в планы заговорщиков. Те же, в свою очередь, должны были поставить в известность своих подчиненных. А что с Нервой? Он начал принимать противоядие только вчера и не успеет за столь короткий срок восстановить силы. Скорее всего в девятом часу он даже не сможет держаться на ногах без посторонней помощи. В добавок ко всему сегодня будет трудно убедить Домициана оставить Игры и вернуться во дворец из-за этих глупейших боев ряженых, к которым Император питает какое-то извращенное пристрастие. Окончательно разозлившись, он мысленно выругал Марка Юлиана, вздумавшего спешить, но тут же одумался, зная, что тот никогда бы не передал подобное сообщение, если под угрозу не попали их жизни.
В тот же час утра в толпе зрителей, заполнивших амфитеатр Колизея, прекратились разговоры, споры, ругань, и над огромной чашей стадиона повисла почтительная тишина. В роли открывателя Игр сегодня решил выступить сам Император, который неподвижным, тяжелым взглядом уставился на двери гладиаторского выхода, откуда появились двенадцать одетых в золотые шлемы бойцов. Они маршировали по два в ряд.
Домициан видел все сквозь какую-то дымку, словно во сне, который, впрочем, рассеялся сразу, как тот вспомнил арест Марка Юлиана. Император почувствовал внутри себя волну какой-то необъяснимой тревоги, будто им было нанесено оскорбление некоей властной силе, которое не останется безнаказанным. Инстинктивно он даже слегка пригнулся, словно ожидая, что с небес протянется карающая рука и молнией поразит его прямо на месте. Однако в следующий миг ему удалось стряхнуть с себя это неприятное ощущение, заменив его ощущением, словно его рука сжимает скипетр Юпитера.
«Я сильнее тебя, старого искателя правды. Это и есть истина, а ты ее и не заметил. Наблюдатель и философ, как же это случилось, что ты не увидел собственного падения?»
