«Муза, свет мой ясный! Наступил какой-то переломный момент, когда мне так много хочется Вам сказать, а сказать нечего, не преступив опасную черту. Вы наполнили мое существование непередаваемой отрадой и особым смыслом. Я уже привык к мысли, что состарюсь одиночкой над книгами и бумагами, в наблюдениях своих, и, конечно уж, не случится в моей жизни опьянения и восторга любви, сердечности и тепла семейного очага. В таковом умонастроении мне, по всем вероятиям, и следовало оставаться. Еще недавно я даже предположить не мог в себе каких бы то ни было романтических идей, и вот, как юноша, мечусь между умилением и тоской, неизъяснимая бодрость и прилив сил в один миг сменяются унынием, сомнением или нежной мечтательностью и сладкой надеждой. Как Амадис или Роланд, я готов стоять под Вашими окнами, даю волю воображению, хочу, чтоб душа моя вместе с Белышом перенеслась к Вам. Словно встретил я Вас после долгой-долгой разлуки.
– Что мы ответим? – спросила Зинаида, вид у нее был жалкий, затравленный.
– Я не готова отвечать!
Молча надела шляпку, перчатки и вышла на улицу. Зинаида ковыляла за мной, а я шла быстрее и быстрее, чтобы она отставала от меня на несколько шагов. Может быть, именно в такой момент крайнего душевного смятения и откроется мне волшебная подворотня? Я хотела оказаться в ней раньше Зинаиды.
Какая нелепица, я искала любовь, и я бежала от нее. И вот уже стройные колонны Казанского выросли перед глазами. В соборе я машинально перекрестилась и шла, вглядываясь в образа. Не знаю, что я искала, но перед строгой Богоматерью ноги мои сами подогнулись, и я рухнула на колени. «Господи, – взмолилась я, – верни меня домой! Я не могу терпеть эту неопределенность. Сделай хоть что-нибудь, Господи…» Наверное, к ней нужно было обращаться как-то иначе, она же, в конце концов, женщина! Но «дорогая Богоматерь» или «Дева Мария» тоже звучит как-то глупо…