Иногда студенты демонстрировали, что узнают меня, знают как поэта. Пару раз подходили и спрашивали что-то вроде того: а у Вас на следующей неделе будет поэтический вечер? В эти моменты мне было очень неловко, я с ужасом думала, что они находят мои стихи в сети и читают, притом наверняка находят какие-то самые эпатажные стихи, с матом и всевозможными неприличиями. Это вроде того, как приезжает в гости пожилая родственница, тебя просят показать ей свою новую книжку, она начинает листать и открывает ровно в том месте, где написано: «Моряк Яснов зашил жене пизду». «Аллочка, что это???» «Ну как Вам сказать…» И стоишь виновато улыбаешься, как полный дурак.
Шло время, я писала стихи и прозу и не писала диссертацию. Я жила без денег, падала с ног от усталости, постоянно скучала по любимому человеку, который жил в другом городе, ездила к нему, а он ко мне, но наши отношения тоже все больше запутывались, все больше шли куда-то не туда. Через год от начала отношений он предпочел их завершить. Я чувствовала себя полностью уничтоженной и разрушенной. Примерно в то же время мы наконец официально оформили развод с мужем, который тем не менее был и остался для меня одним из самых дорогих и любимых людей на свете. Просто стало понятно, что жить будет лучше все-таки по отдельности, но в сердце друг у друга мы навсегда. Потом я даже думала, что тот, другой возлюбленный из другого города – это в том числе была своеобразная анестезия, необходимая для того, чтобы мы с первым мужем смогли отпустить друг друга.
С каждой новой группой на первом занятии мы всегда обсуждали один и тот же вопрос: что такое философия?
Иногда я спрашивала себя, что осталось у меня от обучения на философском факультете, некий сухой остаток от всех этих лет слушания лекций, общения с философами, чтения и обсуждения текстов, и отвечала: отношение к свободе и смерти.
Утверждение свободы и упражнение в смерти.
Студенты спрашивали: философия – это как?
Это, ну, например, когда у тебя есть мысль и ты летишь.
Или когда ты смотришь и видишь там, где темно и другие говорят: здесь ничего не видно.
Или когда ты стоишь посреди обычного знакомого пейзажа, где всем, наоборот, все ясно видно, все узнаваемо, все привычно, – и вдруг перестаешь вообще что-либо понимать. И спрашиваешь: «Что это? Почему?» – не про что-то конкретное, а вообще про все.
Вскоре после того, как мы развелись с мужем и расстались с возлюбленным из другого города, я оставила работу, уволилась из университета и уехала в Москву – за новой жизнью.
Я последний раз прошлась по парку, подошла попрощаться с говорящей белкой Лорелеей.
– Удачи тебе! – сказала мне белка. – Ты ищешь выход, да?
– Да, – ответила я, – я ищу выход, но не понимаю, куда. Наверное, туда-не-знаю-куда, как в сказке из детства.
– Попробуй пройти сквозь стену, – посоветовала белка. – Стены – это пена. Или перепрыгни с дерева на дерево.
– Что будет, если я пройду сквозь стену? – спросила я белку.
Лорелея задумалась, потом ответила:
– Возможно, ты станешь белкой.
– Почему?
– Я просто пытаюсь представить для тебя самое лучшее, что возможно.
Я села в поезд, меня провожал дедушка, донес мои сумки.
Я ехала в пустоту, в никуда, в чужой большой шумный город, где меня никто не ждал и не любил.
Я знала, что однажды, если я захочу, если я пойму, как и куда мне двигаться в философии, если у меня появятся силы, если я смогу восстановить себя как человека, как личность, я смогу вернуться, в других условиях и на других основаниях, с той стороны стены, где становится видно, что тупик – это тоже путь, а путь – это тоже тупик.
И движение, которое происходит внутри тупика – это движение без движения, не развитие героя, не развитие событий, а некий внутренний щелчок, смена аспекта, которая превращает место, из которого нет выхода, место, замкнутое внутри себя, в бесконечную ширь, даль, высоту и глубину, в которой ты движешься сразу во всех направлениях, – в сердце Софии.
Красные стены.
Салон МТС на окраине Москвы.
Мое лишенное души тело в форменной красной блузке вставляет новую сим-карту в телефон клиента.
Огромная стена твердого, как камень, тумана, у которой нет ни начала, ни конца.
За стеной ветвистое, раскидистое дерево.
На дереве белка.
Намело-то, намело сколько снегу!
Вылетел из гнезда летающий котенок Уррум-ван-Мяв, а тут сугробы мерцают и переливаются.
Уррум, как и другие летающие коты, жил с мамой в волшебном лесу О-Мяу-Ми. В этом лесу летающие коты жили в огромных гнездах на деревьях, а деревья своими макушками уходили высоко в небо. В гнездах обычно зимой топилась печь и лежало очень много мягких подстилок и одеял, на которых летающие коты любили нежиться.
Уррум полетел на почту: отправить своему другу летающему поросенку Пи-хрю-Ви открытку ко Дню Рождения.
