Хотя я его понимаю. Находиться рядом с беременной женой тяжко. Когда моя Марья носила Ритулю, я не знал, как выживу. Марья сделала всё, чтобы я постоянно чувствовал себя виноватым в её пузатом и тошнотном состоянии. Бесконечные истерики, что она одна, что ей грустно, что ей страшно… а я что? На работу не ходить? Целыми днями сидеть и ожидать, когда ребёнок толкнётся? Беременная, так ведь назад не повернёшь уже. Ох, я гулял тогда! Чувствовал себя сукой. Но не мог находиться с ней рядом более пяти минут. И когда она мне уже после родов в истерике заявила, что Ритуля не моя дочь, я вновь почти полюбил эту истеричку. А финик-то помоложе меня тогдашнего будет. Он ещё не отбегал своё, а тут такое испытание! Как его жена примет сегодня? А что бы она сделала, если бы узнала, что молодой муж сегодня дважды целовался с мужчиной? Во-о-от, с этого места совесть и начинает свой скрежет по моему сердцу.
Именно этот скрежет не допустил меня с утра на завтраке подсесть к ним за столик. Фил сидел ссутулившись, серый, угрюмый. А как меня увидел, так ещё и испуганный. Беременная жена пихает его локтем, на меня подбородком указывает, типа, смотри, вон «тот дядька». Сама мне улыбается, кивает, милая девушка! Но я прохожу мимо, ни здрасте, ни насрать! Не могу ей в глаза смотреть. Соблазняю её мужа, только треск от брюк стоит! А она мило мне улыбается! А вдруг она ему не жена? Тогда кто? В одной комнате живут. Она беременная, муж, по идее, должен быть рядом, приехали отдыхать… Нет, жена!
Поглощаю резво завтрак, а на закуску, на дижестив, пялюсь в белый затылок, уныло склонившийся над тарелкой. Дождался, когда они встали и пошли наверх. Фил умоляюще смотрит мне в глаза. О чём просит? Ясно-понятно, не раскрывать его, не подходить, не заговаривать. Мучится парниша! Я тоже.
Потом опять горячий день с испанскими партнёрами. Все документы выправили, раз двадцать звонили в головняк, в Питер. Я, умница, сумел избавить фирму от дополнительных пошлин. Шеф меня хвалит по телефону. Испанцы недовольны, хотя и улыбаются, но сверкают глазами, ох, как недобро! Предлагают съездить в Ла Карунью, заявляю — после Барселоны! Лживые андалусы, и особенно Пепе, сразу сникли. В Барсе покажут класс, как всегда, в Тарагону свозят и про карунские делишки мне, милому другу, всё расскажут как на духу! У них вражда! А нам на руку! Злятся, но улыбаются. Сижу за документами, слышу, как горластая ослепительно красивая секретарша с кем-то по телефону болтает, русский красавец у неё козлом настоящим изображается, она думает, что я глухой? Или, что я по-испански не понимаю? Дура! Ну, я нарою сейчас! В общем тружусь, аки пчела! Задерживаю их на сиесту, аж до трёх часов веду расспросы и сверяю бумаги. А потом ещё лично провожаю наше застрявшее судно. В четыре меня с радостью увозят в отель. Но очевидно, что боевое настроение не испарилось…
На ресепшен мне тут же доверительно сообщают, что мальчик из 302 номера пошёл в бассейн. Ма-лад-цы! Следили, что ли, за нами? Мучаюсь, идти или нет? Иду, загадал, что если он ещё там, то опять — знак! В смысле, можно продолжать.
Там. Стоит под душем, видимо, только что купался. Один на весь бассейн. Бёдра облепили полосатенькие плавки-шорты. Молодой бог в шортах. Длинная спина, длинные ноги, волос не видно, они блёклые. Крутится под душем, задрав голову лицом к струе воды. Фырчит, гладит грудь и живот. Запускает воду под шорты. Выключает душ. Берёт полотенце, вытирается похлопывающими движениями. Идёт к шезлонгу за жёлтым флаконом, очевидно, с кремом-защитой от солнца. Начинает втирать себе в грудь, в плечи, потом, вывернув руки, пытается достать до спины… И я уже близко. Выхватываю флакон.
