Михаил долго смотрел на опустевший дверной проём. Слушал пение птиц и мальчишеские голоса. Наконец остались только птицы. Михаил скинул женские тряпки и вышел на берег. Там пристроил их в траве, сунул в середину свёртка пистолет, разделся окончательно и плюхнулся в воду.
Смеркаться стало неожиданно рано. Утянутую одежду водяной так и не отдал. Видно, решил, что сам в ней щеголять будет. Вконец посиневший, со стучащими зубами и гусиной кожей, Михаил вышел на берег. Растёрся шалью. Натянул штаны. Обувь связал шнурками и повесил через плечо. Тряхнув мокрыми, тяжёлыми волосами, задрал подбородок и зашагал домой. Тропинки, правда, несмотря на гордый и независимый вид, выбирал дальние, окольные, малохоженые. К заднему крыльцу родного дома подошёл на закате. Прошлёпал босыми ногами, оставляя грязные следы на ступенях, и, отворив дверь, нос к носу столкнулся с Леонтием Афанасьевичем Ромадановским.
– Однако… – весело хмыкнул Леонтий Афанасьевич, почёсывая рыжую с проседью бакенбарду.
– Ваше сиятельство? Прошу прощения, гостей не ждал, – развёл руками Михаил.
– Вижу, что не ждал, – отозвался князь Ромадановский. – А мог бы… Столько писем за неделю, да ещё и столь многословных, мне даже супруга моя не строчит, когда мы с ней в разлуке…
– Так я ж одно только успел вроде бы…
Князь поморщился, отчего его узкое лицо изогнулось, стало напоминать серп, и проворчал:
– Одно? Ты одно, приятель твой – второе, соседка – третье… Да я о Крыльском уезде за всю свою жизнь слышал меньше, чем за последние дни… И веришь – век бы ещё не слышал! Ну хоть бы кто радужное что написал! А то – мерзости одни… Хотя нет. Вру! Судья местный исключительно о благоприятном состоянии дел рапортует. Специально его отчёты за несколько последних лет поднял. Некий Амос Ф.Н.
Михаил передёрнул плечами. Закатное солнце грело мало, да и ветерок значительно посвежел.
– Озяб? – усмехнулся Леонтий Афанасьевич. – А ты б ещё нагишом на прогулку отправился! Ступай уже. В порядок себя приведи да в гостиную спускайся. Я там расположился пока.
Глубоко внутри Михаила поднимало голову раздражение, слишком многие в последнее время вели себя по-хозяйски в его доме. Захотелось если не сделать, так сказать какую-нибудь глупость.
Ромадановский развернулся и отправился вглубь дома, лишая его такой возможности. Михаил выдохнул, потёр ладонью лицо и отправился в свою комнату, ему требовалось переодеться и собраться с мыслями. Судя по всему, разговор предстоял долгий и напряжённый.
Не прошло и двадцати минут, а Михаил уже входил в гостиную, где с удивлением узнал, что Ромадановский прибыл не один, а в сопровождении Андрея Дмитриевича. Приятель сидел на краешке кресла, спину держал прямо, руки сцепил в замок на коленях, взглядом старательно буравил дырку в паркете. От этого архиважного дела оторвался лишь на мгновение, глянул на вошедшего хозяина дома, сложил брови уголком, отчего вид его сразу стал то ли извиняющимся, то ли умоляющим, и вновь к ковырянию пола взглядом вернулся.
Леонтий Афанасьевич стоял у окна и любовался открывающимся из него видом. Завидя вошедшего Михаила, он слегка шевельнул рукой, и в гостиной, толкая перед собой дребезжащий сервировочный столик, появился бледный Степан. Слуга на удивление споро расставил угощение на столике и, прошептав: «Чай с коньяком, как вы любите», испарился из комнаты. Михаил мысленно усмехнулся. Ни тебе блеяния, ни разбитой чашки, ни ударенного локтя – оказывается, Степан может без всего этого обойтись.
– Ну что ж, прошу к столу! – с видом радушного хозяина проговорил Михаил и широким взмахом руки указал на исходящие паром чашки.
– Кстати, чрезвычайно кстати, – отозвался Леонтий Афанасьевич, потирая руки, не подавая виду, что это его распоряжение слуга выполнил.
Расположились за столом. Выпили не торопясь, каждым глотком наслаждаясь.
– Вячеслава Павловича завтра привезут. Отпускают его. Пока под подписку о невыезде, – не поднимая глаз сообщил Андрей.
Михаил признательно кивнул.
Несмотря на то, что день был насыщенный у всех, к блинам, пирогам и прочим угощениям никто не притронулся. Лишь Ромадановский отломил шоколаду, бросил в рот и зажмурившись ждал, пока растает. Более всего в этот момент напоминая старого потрёпанного жизнью рыжего кота, блаженствующего на солнышке. Когда он глаза распахнул, началась форменная экзекуция.
Вопросы хлестали наотмашь, короткие комментарии по поводу ответов били точно в цель. Андрей сочувственно сопел, но в беседу не вступал. Свою порцию княжеского внимания он уже получил, теперь тихонечко приходил в себя. За два часа Михаил рассказал всё, что знал, предполагал, и даже то, о чём не догадывался, что знает. Единственное, о чём удалось умолчать, – это участие Ольги в составлении записки Турчилину и собственный маскарад при встрече с ним.