– Молодчина! Вы молодчина просто! – сообщил Аннушке Ромадановский в конце беседы, когда она вконец охрипла от бесчисленных повторений и объяснений. – Домашнее обучение – и такой итог! Жаль, неимоверно жаль, что образовательная реформа затягивается! Эх! Вот бы вам с десяток годков с плеч скинуть, ну или наших олухов бы поторопить… Из вас бы отменный специалист вышел! Отменный! Жаль… Я попытаюсь, конечно, что-то… Но не будем раньше времени!
Леонтий Афанасьевич осёкся, аккуратно сложил все исчёрканные за время беседы листы в стопочку и ласково поинтересовался:
– А расскажите-ка мне, милая барышня, что это за Знак у вас на ручке красуется, да ещё и с двух сторон…
Аннушка вскинула удивлённый взгляд на собеседника, встретила его взгляд, цепкий и необычайно серьёзный, и поняла, что беседа не закончена, а просто на новый уровень выведена. Вздохнула и начала подробный отчёт о пари, его промежуточных итогах, условиях его заключения и событиях, к нему приведших.
«…и погубил безвозвратно мою репутацию…» – в третий раз прочитал Михаил, вздохнул и бросил беспомощный взгляд на Андрея. Тот тоже выглядел не особо разбирающимся в происходящем.
Вчера приятели долго пытались выяснить, кто и в чём виноват и виноват ли в ситуации с Турчилиным, использовали для этого весь свой немалый словарный запас и столь же обширный винный погреб Милованова. Возможно, в этом крылась причина некоторой утренней неповоротливости мысли у обоих, хотя содержимым винного погреба старались не злоупотреблять.
– Елизавета Егоровна, это, безусловно, лестно, что вы доверили мне… – заговорил Михаил, мучительно подбирая слова и избегая смотреть на гостью, – …нам информацию столь деликатного свойства, но… Я, признаться, не вполне понимаю, чего именно вы желаете добиться. Мсьё Нуи в настоящее время задержан по подозрению в убийстве. Вы теперь решили обвинить его ещё и в…
Михаил умолк. Ища поддержки, оглядел стены родного кабинета. Связные и более-менее приличные слова и выражения закончились. Елизавета Егоровна сидела в кресле, скромно сложив руки на коленях и потупив взор.
– Как лицо официальное, возьму на себя ответственность заявить, – вступил в беседу Андрей, – следствие по делу Вячесла… кхм… мсьё Нуи ведётся. Уверен, его непричастность к убийству будет доказана в ближайшее время… Но если вы подадите это заявление… Я буду вынужден дать ему ход, и следствие будет вестись ещё и в этом направлении… Н-да… следствие… Вы, кстати, готовы к публичности разбирательства?
Младшая Веленская прижала к лицу платочек и что-то задушенно в него пропищала.
– Вот! – приободрился Андрей. – Именно что к публичности!
Приятели переглянулись поверх головы гостьи. Чего хотела добиться эта не первой свежести дамочка? Как там она написала? Михаил в очередной раз заглянул в листок: «…в ночь с третьего на четвёртое липца состоящий на службе помещика Милованова и известный под именем мсьё Нуи пришёл ко мне в комнату, где и погубил безвозвратно мою репутацию…» Об изнасиловании, слава богам, речь не шла. Во всяком случае, прямо этого не утверждалось.
Михаил тряхнул головой и тихо уточнил:
– Елизавета Егоровна, вы хотите сказать, что подверглись… что мсьё Нуи силой вас… у вас… вашу репутацию погубил? Вы желаете его за это к ответу привлечь? Это весьма серьёзное обвинение… За подобное преступление суровое наказание полагается – от семи лет каторги.
– От десяти, – поправил его Андрей.
Гостья отрицательно всхлипнула и выглянула одним глазом из-за кружев носового платка. Встретилась взглядом с хозяином кабинета, икнула и возмущённо застрекотала:
– Не силой! Не каторга… Я не о наказании пекусь. Я за справедливость и истину радею! А вы?! Да как вы предположить посмели!
Голос Веленской набирал обороты, звучал увереннее и пронзительнее, ввинчиваясь прямо в мозг обоих слушателей и вытесняя оттуда последние остатки связных мыслей.
– Да какая справедливость вам нужна-то? Зачем вы эту писульку нам принесли? – не выдержав, гаркнул Михаил.
– Ах, писульку?! – взвилась Веленская. – Ах, вы понять не можете?! Пить меньше нужно! Заседателя всё утро ищу, а он здесь со вчерашнего дня отсиживается. Дворяне ещё… Перегаром за версту разит! Вино, говорят, мозг размягчает! Вы читать умеете? А считать? Вашего камердинера в чём обвиняют? В убийстве, которое в ночь с третьего на четвёртое случилось! Я вам синим по белому написала, что аккурат в это время он у меня был! За несколько вёрст от места того проклятого! В двух местах сразу ни один человек оказаться не может! А потому – отпустите невиновного!
Елизавета Егоровна кричала и топала ножкой, грозила кулачком сперва Михаилу Николаевичу, а потом и Андрею Дмитриевичу. Бледные щёки её окрасились румянцем, глаза сверкали, голос звучал страстно, искренно, из него пропал писк, а визг ещё не проявился. В эту минуту ею можно было и полюбоваться, позабыв про длинноватый нос и старомодное, не слишком новое платье.