Милованов дёрнулся, поудобнее перехватывая фонарь и встряхивая навалившуюся на него Аннушку. Неожиданно этот толчок привёл её в чувство. Картина перед глазами стала чёткой. Звуки, до той поры сливающиеся в маловразумительный сплошной гул, распались, стали ясными, чистыми и понятными.
– Я не намерен сидеть и ждать! – рычал заседатель в лицо Ромадановскому. – Я беру людей, и мы прочешем каждую пядь этого проклятого Девятиликим леса! – закончил Андрей и, обернувшись, гаркнул: – Лука!
– С-с-стоят-т-ть! – по-змеиному прошипел Леонтий Афанасьевич. – Молч-ч-чать!
Андрей рывком повернулся к князю, раздувая ноздри, втянул воздух. Ромадановский, значительно уступая заседателю в ширине плеч, превосходил его в росте, а потому глядел на подчинённого сверху вниз. По губам его скользнула горьковато-снисходительная усмешка, и он гораздо тише произнёс:
– Вы будете молча стоять и ждать. Успокойтесь! Соучастником убийства вы не станете. Вина падёт на отдавшего приказ. Я приказал, и я за это распоряжение перед божьим судом отвечу, а людской меня не волнует. Так что – ждите!
Каждое слово князя, произнесённое музыкальным, бархатным голосом, оказывало на Андрея Дмитриевича воздействие, далёкое от успокаивающего. Аннушка видела, как сжимались его кулаки и бледнело лицо, как каменели скулы и губы сжимались в тонкую прямую линию.
– И прекратите истерить! – закончил свою речь Ромадановский, небрежным взмахом узкой ладони показывая, что собеседник волен идти хоть и недалеко, но на все четыре стороны.
Глаза Андрея мгновенно утратили всю присущую им детскость и превратились в два светящихся куска льда. Правый кулак коротко, без замаха взметнулся вверх и вперёд. Достигни он своей цели, Ромадановский получил бы как минимум перелом носа, но реакция у князя оказалась отменной. Он чуть качнулся, чуть присел, перенёс вес тела с ноги на ногу, и пудовый кулачище заседателя просвистел мимо, лишь слегка мазнув по тонкой аристократической скуле.
На мгновение у омута всё замерло. Даже звуки. Затем фонарь в руках Милованова как-то странно перхнул, мигнул и с громким шипением погас, погружая всех участников и свидетелей во тьму. И тотчас же ночное безмолвие разрезал истошный Ольгин визг.
Фонарь погас. Ночь, душная и непроглядная, навалилась со всех сторон. Михаил зажмурился на пару мгновений, предоставляя глазам возможность привыкнуть к внезапной темноте. Визг младшей Кречетовой перешёл в приглушённые всхлипывания. Старшая, плотно прижатая к левому боку, молчала, лишь вытянулась ещё больше, напоминая вибрирующую струну. Михаил чуть ослабил хватку, убедился, что барышня твёрдо стоит на ногах, затем и вовсе отпустил её.
Глаза наконец-то привыкли к недостатку света. Тотчас же обнаружилось, что небо усеяно звёздами и они с любопытством подглядывают через прорехи в облаках за трагедией, разворачивающейся внизу. А посмотреть было на что!
Ссутулившийся заседатель замер скорбным изваянием. Тени занавесили его лицо густой вуалью и мешали рассмотреть выражение лица, но сама его фигура олицетворяла собой раскаяние, сожаление и безнадёжность. Михаил затруднялся с определением, в чём именно раскаивался приятель и о чём сожалел: о том ли, что поднял руку на представителя власти и закона, или о том, что тот смог увернуться.
Князь, прижимая к скуле белеющий в темноте носовой платок, приказал:
– Свет!
В ответ послышалось разноголосое:
– Будет сделано, ваше сиятельство!
– Не извольте беспокоиться!
– Сейчас засветим! Хвала Шестиликой, фонарей хватает…
И действительно, спустя пару мгновений откуда-то притащили три небольшие лампы. Они были новее, изящнее, ярче, чем угасшая в руках Михаила рухлядь. Михаил осознал, что продолжает сжимать бесполезный кованый ящик, осторожно наклонился и поставил его у ног.
– Ну что ж, молодой человек, отзывчивость и стремление защитить слабого – чувства похвальные, но не всегда уместные, – меж тем с усмешкою тянул Ромадановский, поглядывая на платок, что время от времени отнимал от щеки.
Удар пришёлся вскользь. Князь на ногах устоял, но кожу на скуле ему Андрей ссадил.
– Но ничего, на вашей должности это быстро лечится, а если нет, то стоит подумать о карьере в другой сфере, – блеснул глазами в сторону подчинённого князь и вновь попытался уткнуться в записи.
– Мне на днях уже говорили, что я занимаемой должности не соответствую, – пророкотал Андрей. – Видно, это и вправду так, коль должность эта все человеческие чувства забыть требует. И совесть на государственной службе лишняя, и сострадание…
Всхлипывающая Ольга тихонько подкралась к жениху и обняла его сзади. Князь поморщился, опустил руку с бумагами и, глядя в глаза заседателя, заговорил: