– Ну отчего же не узнать? – с нарочитым энтузиазмом возразил Михаил, стараясь не признаваться даже себе, что в то мгновение, когда видящая заговорила про опоздание, он подумал, что она почувствовала смерть девочки. – Сейчас осмотрим здесь всё! Может, следы какие, подсказки...
Михаил в очередной раз развернулся и зашагал, осматривая то место, где несколько дней назад оконфузился перед генералом. Труха на полу, бревно – всё было как при встрече с Турчилиным. Даже знаки на стене. Михаил поднял фонарь повыше и едва не поперхнулся набранным в грудь воздухом. Все те надписи, что он не так давно выводил на старых досках мелом, были если не стёрты, то размазаны. По всему было видно, что кто-то практически бросался на стену в попытках их стереть. Где-то ему это удалось, где-то мел слишком глубоко проник в неровности старой древесины, местами на ощетинившейся щепками стене виднелись нитки и клочки ткани, но больше всего привлекал внимание зрителей крупный знак в центре, намалёванный углём. Что-то такое он видел совсем недавно. Михаил попытался вспомнить. Что это? Треба? Он бросил вопросительный взгляд на следующую за ним по пятам Анну.
– Нужда, – мрачно ответила она на невысказанный вопрос.
Снаружи донёсся шум, топот и встревоженные голоса.
Мужские голоса снаружи звучали громко, взволнованно. Аннушка обернулась к сестре. Ольга стояла рядом с кучером у входа и тревожно вглядывалась во мглу.
– Видно, Лука Власович князя отыскал, – голос Милованова раздался прямо над ухом. Тёплое дыхание шевельнуло выбившуюся из причёски прядку, опалило кожу жаром.
Аннушка кивнула, чуть отступив. Она совсем забыла, что сосед просил старосту передать весточку Ромадановскому. И теперь беспокойство, вызванное внезапным шумом, сменилось облегчением. На их стороне самый сильный видящий в Славии. Теперь они точно Лизу спасут! Аннушка ускорила шаг и выпорхнула наружу, где и замерла, растерянно озираясь.
На берегу оказалось довольно людно. Здесь были и Леонтий Афанасьевич, и Андрей Дмитриевич, и Порфирий Парфёнович, и ещё множество других людей, узнать которых с ходу Аннушке не удалось. Мужские голоса, конское всхрапывание поодаль, шелест ветра в ветвях деревьев, журчание Буйной – всё это слилось в какой-то равномерный, монолитный гул, выхватить из которого что-то внятное, отдельное Аннушке не удавалось, пока рядом не заговорила Ольга.
– Андрей! – пискнула сестра и бросилась в объятия жениха. – Тут такие ужасы творятся! Такая беда!
Аннушка невольно поморщилась. Голос Ольги иглой вонзился в ухо, отдаваясь в голове эхом. Пришлось приложить усилия, чтобы не заткнуть уши руками.
– Здравствуйте, барышни. Здравствуйте, – протянул Леонтий Афанасьевич, оглаживая бакенбарду. – Я вижу, некоторая живость характера и непоседливость, свойственные вашему брату, на самом деле черты семейные…
В неровном, трепещущем свете старенькой керосиновой лампы князь выглядел чрезвычайно уставшим, даже больным.
– Здравствуйте, – прошептала Аннушка, склонив голову. – Лиза потерялась… Девочка исчезла. Сирота. При школе с братом жила. Тревожусь я… Беда…
– Меня Лука Власович ваш коротенько в курс дела ввёл, – кривовато усмехнулся князь. – Да я и сам чую. Беда, – он вскинул руку и неопределённо пошевелил тонкими пальцами в воздухе. – Ещё не случилась, но грядёт. Вы, Анна Ивановна, девчушке случайно никакого оберега, собственноручно зачарованного, не давали?
– Нет, – потерянно ответила Анна, пытаясь поймать взгляд глубоко посаженных глаз.
– Жаль, жаль, – тихо протянул Леонтий Афанасьевич, узкое лицо его ещё больше заострилось и стало напоминать крестьянский серп. – Было бы гораздо проще… Гораздо! Ну что ж… Зато вы можете не волноваться – сильного приступа не будет, даже учитывая ваше пренебрежение к использованию клапана Нортова. Умеренная головная боль, вполне терпимая…
На последних словах князь поморщился и потёр висок. Аннушка замерла с широко открытыми глазами. Осознание того, что она ощущает все признаки приближающегося приступа, накрыло её лишь при этих словах князя. Больше всего это походило на внезапный удар. У Аннушки даже дыхание перехватило.
– Но… – прохрипела она, сбилась, умолкла, облизнула враз пересохшие губы и начала заново: – Приступ случается во время ритуала! Во время жертвоприношения… Вы говорите мне, что Лиза… Что Лизу…
Память услужливо подсовывала картинки, сценки, портретики. Вот Лиза робко улыбается, сияя голубыми глазищами. Вот старательно выводит что-то на листке, сведя брови и высунув от усердия кончик языка. Вот озорной ветер подхватил и растрепал пшеничную косу, а Лиза сердито отмахивается от настойчиво лезущих в глаза мягких прядок. Затем перед мысленным взором мелькнули храм, ритуальный зал, лежащая в нём Настасья, полосы пеленающих её тело повязок.
– Мы должны спасти её! Вы же можете помочь ей! Можете! – слова вырвались из глубины сердца, прежде чем Аннушка успела их обдумать. Сама не замечая того, она повторила и утверждение, и интонацию Архипа.