– А как ты объяснишь всё маменьке с папенькой? – Ольга задала тот вопрос, на который Аннушка пыталась придумать ответ последние часа три. Уже по дороге домой из усадьбы Милованова, когда схлынуло упоение пусть маленькой, но победой, она пыталась в лицах представить себе объяснение с родителями, и её далеко не скудное воображение рисовало картины вовсе не утешительные. Анна беспомощно пожала плечами и устало закрыла глаза. Свеча давно догорела и погасла с лёгким шипением, но чернильная темнота уступила место жемчужно-серым предрассветным сумеркам.
– Спи, – шепнула Ольга, в свою очередь погладив сестру по голове, затем легко выскользнула из-под одеяла и на цыпочках отправилась в свою комнату.
Проснулась, против обыкновения, Анна поздно. Видимо, в бессознательных попытках отсрочить неизбежное объяснение с родными она сунула голову под подушку, поэтому солнечные лучи не смогли разбудить её, как, впрочем, и звуки, которыми наполнился дом с приходом утра.
Нельзя сказать, чтобы сон с пуховой подушкой на лице способствовал восстановлению сил и бодрости духа. Девушка с неодобрением разглядывала себя в зеркале. Лицо раскраснелось и слегка припухло, мысли были вялые и не менее тяжёлые, чем голова, в которой они обитали. Анна умылась, наскоро причесалась. Ловко облачилась в очередной балахон, решительно распахнула дверь комнаты и, высоко подняв подбородок, поспешила на завтрак.
Ей удалось пройти коридором второго этажа, спуститься по центральной лестнице на первый, пройти до столовой, миновав отцовский кабинет, библиотеку и малую гостиную, и не встретить никого из домочадцев.
В столовой также было безлюдно.
Завтрак сервировали на том краю стола, где она обычно трапезничала, на чайнике восседала баба-грелка, стёганая цветастая юбка которой помогла сохранить напитку толику тепла, всё прочее скрывалось под белоснежной льняной салфеткой. Утолить голод удалось в тишине и одиночестве.
«Затишье перед бурей…» – обречённо подумала Аннушка, потёрла виски, откинулась на спинку стула, закрыла глаза и позволила себе насладиться еще парой минут покоя. После чего отправилась в кабинет к отцу.
Иван Петрович сидел, сложив перед собой сцепленные в замок руки. Взгляд его был устремлён на пустую столешницу, и Анне показалось, что стол скрипит под тяжестью этого взгляда.
– Заходи, – буркнул он, не поднимая головы.
Выражение его лица, поникшие плечи, весь вид его выражали такую скорбь и обречённость, что Анне стало страшно, не пропустила ли она чего. Не случилась ли ещё какая трагедия, пока она нежилась в кровати.
– Дверь закрой, – всё так же, не поднимая глаз, приказал отец.
Аннушка плотно прикрыла дверь, подошла к письменному столу, за которым сидел отец.
– Доброе утро, папенька! – произнесла она и, стараясь говорить как можно мягче, добавила: – Вас что-то тревожит?
Иван Петрович вздрогнул, как от пощёчины, откинул голову и встретился глазами с дочерью. Анне понадобилось всё её самообладание, чтобы не отшатнуться, – такая ярость полыхала в его взоре. Иван Петрович с шипением выдохнул сквозь сжатые зубы и начал медленно подниматься, наваливаясь немалым весом на стол.
– Тревожит! – прорычал он и, набрав в грудь воздуха, продолжил, завершая каждую фразу звучным ударом ладони по столу: – Ещё как тревожит! Думала, не узнает никто? Или настолько стыд потеряла, что тебе плевать, кто и что о Кречетовых говорит? Так мне не всё равно! Я как проснулся, уже историй пять о тебе узнал! Одна гаже другой! Признавайся, мерзавка! Ты зачем к Милованову ходила? Унижаться? В ногах валяться? Или, может, ты его стращать ходила? Прокляла? Или в убивцы подалась? И его труп уже остыл давно? А может, сама продалась? Девка продажная!
Нелепость обвинений была такова, что затмила собой и страх перед гневом отца, и обиду на их несправедливость. Анну начал душить неуместный смех.
Она прыснула, и очередной выкрик отца споткнулся об этот неожиданный звук. Девушка зажала рот ладошкой, но смех буквально клокотал в груди и неудержимо рвался наружу.
Отец растерянно смотрел на неё минуты три, рот его при этом беззвучно открывался и закрывался. Цвет лица его постепенно сменился со свекольного на более натуральный. Взгляд из яростного стал недоумевающим, а затем и вовсе стал походить на взгляд ребёнка, которому пообещали чудо, а вручили нуднейший учебник по арифметике.
– Садись уже, плутовка, – проворчал он, махнув рукой в сторону кресла. – Вещай!
Анна хихикнула в последний раз и, устроившись в кресле, начала рассказ. Она старалась изобразить всё как можно красочнее и смешнее. В её рассказе Милованов предстал не высокомерным алчным грубияном, а незадачливым слегка перебравшим молодым человеком. Человеком, который выиграл великолепную усадьбу в один вечер, тут же её потерял и даже ещё не подозревает об этом. То, что вчера обещало стать трагедией, сегодня превратилось в фарс. Иван Петрович вначале ещё пытался хмурить брови, но под занавес стал похохатывать.