– Не переживай, – попытался успокоить он приятеля. – Приворот всё равно недействующий, в нём ни капли силы нет. Я тебе точно говорю. Ты же знаешь, я такие вещи за версту чую. Бабка мошенницей оказалась. Про неё бы, по совести, Андрею Дмитриевичу рассказать, чтоб прижал. Но тут видишь какое дело, прижмёт он её за обман, посадит, может, даже. А на её место другая придёт, которая взаправду приворотами промышляет… И тогда ловить и сажать придётся треть женского населения уезда. За незаконное и несанкционированное применение. А так… ну пошепчут чего-то. Кто поделикатнее – кровь из пальца в вино капнет, кто попроще – в кружку с брагой плюнет… Не сработает – придут разбираться, бабка им объяснит, что не в ту минуту плевали или не в то вино капали. На том и закончится… Так что ты уж молчи. Я с бабкой сам поговорю. Потом.
Михаил отдышался, поставил пустой бокал на столик и с укоризной на Вячеслава посмотрел.
– Ну ты нашёл момент, когда сказать… Чуть друга не уморил.
– Так ты ж сам просил. Мог бы и аккуратнее вино хлебать…
Михаил почесал бровь и удивлённо воскликнул:
– Но женский ум – это что-то! Подсудное дело затеяли и на балу о том трещали, да и дома, видать, даже голосу приглушить не додумались, раз твоя зазноба всю эту историю расслышать могла, – он хлопнул себя по колену и, смеясь, добавил: – Даже слова приворота секретные и заветные тебе повторила.
Вячеслав, наоборот, посерьёзнел, посмурнел и со вздохом вновь к бокалу приложился.
– Она хоть симпатичная? То, что темпераментная, и без того вижу! – продолжал веселиться Михаил, поглядывая на царапины. – Но ты молодец! Сколько мы тут? А ты уж и обжился. Или тебя обжили? А? И шанса увильнуть не оставили! В этой глуши с новыми лицами вовсе худо. А тут ты! Принц заграничный в изгнании! Не меньше! О! Ты вспомни, она тебя ничем не поила? А то, может, ты давно приворожённый?! И оженят тебя вскорости!..
– А я, может, и без приворота ожениться не против! – зло рявкнул Вячеслав.
Михаил от неожиданности осёкся, а Вячеслав уже тише добавил:
– Был бы… И детей бы завёл! Служба окончена. Можно и о семье подумать. Только что я им дать могу? Что жене, что детям… Ненависть окружающих, подозрительность их? Постоянные проверки и регулярные визиты в суды и полицию? Даже в храм войти безликим не дозволено… А как же! Оскорбляем богов одним своим существованием!..
Он замолчал. Допил вино. Булькнул в бокал ещё.
Михаил чертыхнулся.
– Прости! Я не со зла. Не подумавши просто… Поздно уже, голова совсем тяжёлая.
– Я знаю, что не подумавши, – грустно усмехнувшись, сказал Вячеслав. – Это тебе и днём не всегда хорошо удаётся… Иди отдыхай. А я здесь ещё посижу…
Михаил посмотрел на него – приятель сидел, уставившись то ли в стену, то ли куда-то вглубь себя, – махнул рукой и тихо вышел.
– Половину дня тебя дожидался! – стрекотала Ольга. – Мы уж с маменькой и не знали, чем гостя развлекать, чем потчевать…
Аннушка бездумно кивала, на её губах мелькала лёгкая чуть рассеянная улыбка, которая выдавала, что старшая из сестёр не слишком прислушивалась к щебету младшей. Прошедший день был долог, а сон накануне – короток. Хорошо хоть утренний разговор с отцом не затянулся. Иван Петрович посмотрел на бледную Анну, заглянул в её запавшие от недосыпа глаза, оценил глубину теней под ними и, понятливо похлопав дочь по плечу, споро собрался в поездку.
Сперва наведались к Андрею Дмитриевичу, конечно, правильнее было бы везти заявление не заседателю, а самому судье, но Фёдор Николаевич не вызывал ни у Аннушки, ни у Кречетова-старшего ни малейшего желания лишний раз с ним встречаться. К тому же путь до Крыльска был неблизок, терять четыре, а то и пять часов на дорогу в одну сторону было откровенно жаль. Как и возвращаться домой в ночь или вовсе на следующий день, поскольку маловероятно было, что судья в шестицу на рабочем месте окажется. Андрей Дмитриевич заявление принял, по всей форме зарегистрировал и обещал завтра же судье передать.
Затем был почтамт. Высокий каменный флигель. Герб на больших воротах. Широкий двор, окружённый деревянными сараями для лошадей и экипажей. Здесь находилась и почтовая станция, и небольшой гостевой дом, который, впрочем, пустовал большую часть времени. В главном зале мебель не изысканная, но надёжная и чистая. Толстенная книга для регистрации почтовых отправлений лежала на конторке, за которой стоял маленький сухонький человечек с редкими волосёнками и мечтательным взором, воздетым к потолку.
Иван Петрович кашлянул, и человечек, вздрогнув, встрепенулся, оглянулся и угодливо расстелился перед посетителями.
– Нижайше прошу… необычайно радостно лицезреть… со всем своим старанием и изо всех своих сил… – из уст его вылетало множество слов, сплетающихся в тончайшее кружево пустой болтовни.