А уж после того, как человечек узрел адрес на плотном конверте, эти словесные кружева стали ещё ажурнее, а лицо человечка утратило изрядную долю красок. Специальный комитет при особе Его Императорского Величества занимался делами видящих, но и у обычных людей даже простое упоминание о нём вызывало дрожь. Аннушка усмехнулась, глядя на то, как служащий почтамта нетвёрдой рукой выводит буквы в регистрационной книге, и подумала, что люди вообще любят подрожать по поводу и без. Выдумать себе страхи, нагнать ужасу, а потом героически преодолевать это. Или не героически поддаваться этому.
Иван Петрович оплатил почтовую пошлину, и служащий звучно жмякнул на письмо печать. Кречетов достал из жилетного кармашка активатор и зажёг Знак на оттиске. Человечек дождался, когда сияние померкнет, и протянул к письму руку, но Иван Петрович остановил его:
– Постой. Давай ещё малую тиснем.
Регистратор вскинул на него удивлённый взгляд, взял дополнительную плату и шлёпнул на конверт ещё один знак – поменьше первого. Удивление служащего было понятно. Малой печатью пользовались редко. Формально она гарантировала повышенную скорость доставки и бережное отношение к содержимому свёртка или конверта. Но в том-то и дело, что лишь формально. По факту же такая корреспонденция шла вместе с обычной и ежели и доставлялась до адресатов в кратчайшие сроки, то благодаря влиянию Знака, а не стараниям работников почтовых отделений. Но и это, в принципе, было заманчиво, и малую печать ставили бы чаще, если бы не одно но – для того чтобы зажечь второй знак на одном и том же предмете, простому человеку нужен был второй активатор. А где его взять? Тут и одним непросто разжиться – деньги, лицензии, хлопоты.
У Ивана Петровича, например, только один активатор и был. Но в его случае это не критично. Папенька уступил место Аннушке, та вздохнула, едва касаясь, чтобы не размазать свежие чернила, провела по Знаку пальцем. Знак вспыхнул и погас. Служащий велеречиво рассыпался в прощаниях, благодарностях, пожеланиях скорых встреч и выражении твёрдой уверенности, что письмо попадёт к получателю едва ли не сию секунду, затем осторожно взял конверт и на вытянутых руках понёс куда-то в недра почтамта.
Возвращения его отец с дочерью дожидаться не стали, следовало поторопиться, чтобы успеть к началу службы. Татьяна Михайловна слёзно просила сегодня в храм наведаться, и хотя, если они опоздают, она ни в коем случае их не упрекнёт, но наверняка сделается такою несчастною, что они сами себя начнут корить.
В храме было людно, душно, сумрачно. Аннушка переминалась с ноги на ногу. В животе, то ли у неё, то ли у стоявшего рядом папеньки, бурчало от голода. В голове тоже бурчало. Вопросы и вопросики ворочались, бегали по кругу, цеплялись один за другой. Всё ли она верно сделала? Всё ли написала? А может, и вовсе писать не следовало? Кто узнал бы? Кто знаки на Настасье заметил бы? Видящих в уезде на много вёрст кругом, кроме Аннушки, нету. А ежели б и был кто, разве бы он в ворот крестьянки заглядывать стал? Но больше всего мучал Аннушку вопрос, а можно ли всё изменить, исправить? Или всё, что можно было, Аннушка уже сделала? Неужели письма, пояс и рубашка – это всё, что можно в этой ситуации предпринять?
Голова кружилась от количества вопросов, ноги подкашивались под их тяжестью. Чуть легче стало, когда по храму разнёсся хрустальный голос отца Авдея. Он пел гимн Шестиликой, и голос его взмывал вверх, казалось, что вместе с мелодией в храм вошла сама Шестиликая, каждого огладила, каждого обняла, поддержала, простила. Аннушка решила, что завтра непременно навестит отца Авдея и посоветуется с ним по поводу Настасьи. И это решение, первое из всех принятых ею по поводу кузнецовой жены, не вызвало в ней ни капли протеста и сомнений. Напротив, оно подарило уверенность, что всё правильно. Отец Авдей непременно подскажет верное направление, лучший путь. Всё уладится.
В этой уверенности, что всё сложится хорошо, Аннушка находилась и по дороге домой, и за столом во время семейного ужина. Она не вслушивалась в щебет сестры, рассказы матери, но сам звук их голосов успокаивал, утешал, дарил уют и возвращал душевное равновесие. От усталости ли, от сытной ли еды на Аннушку нашло состояние какой-то блаженной полудрёмы.
Николенька в храм не ездил, его давно отослали спать, но все взрослые с удобством расположились в малой гостиной. Обсуждали грядущую свадьбу, строили планы.
Ольга сперва пыталась вести себя сдержанно, но потом махнула рукой и осталась самой собой. Вскакивала, хлопала в ладоши, срывалась с места и начинала кружиться по комнате, пытаясь вытащить в круг то папеньку, то маменьку. К старшей сестре подступилась лишь единожды, но та встретила её полусонной улыбкой, и егоза отступилась, окончательно переключившись на родителей.