…Г-е-й, отары, вы отары!
Одиноко, неустанно я иду, бреду…
Пел самозабвенно, звонко, как в степи или в горах.
Иван Алексеевич стоял у бильярда и смотрел на поющего дядю Григория.
У елки выстреливали хлопушки, вспыхивали искрами бенгальские огни, летело разноцветное конфетти.
И вдруг Иван Алексеевич уронил голову и из груди его вырвался дикий крик, так ишак кричит; закричал, стал хватать с бильярдного стола шары и швырять их один за другим в сторону дяди Григория.
Тот оборвал песню, соскочил со сцены и, петляя, черным быком понесся на Ивана Алексеевича.
Шары летели мимо, мимо, Иван Алексеевич умело уворачивался, летели, летели и последний шарахнул в окно. Массивный широкий осколок завалился в зал, как из ружья бухнул об пол, и разлетелся в разные стороны мелкими кусочками…
…визжали девчата, сыпалось конфетти, сыпались искры бенгальских огней, мама неслась за дядей Григорием, хотела ухватить его за пиджак, и…
Иван Алексеевич взял кий со стола…
Но тут я выключил свет в зале.
Выключил свет, повернул ручку мотора, включил проекцию, и на бледно-оранжевом занавесе сцены побежали картинки:
По склону холма бежит девушка, за ней бегут солдаты, они бегут за ней с разных сторон, это итальянские солдаты, я знаю, я уже видел это кино два раза. Итальянские солдаты догоняют девушку, девушка падает, и уже издали видно: на склоне много солдат, девушка барахтается, но она почти скрыта за склоненными над ней фигурами. На вершине холма из палатки выходит итальянский генерал. Он видит там внизу на склоне холма своих солдат, он видит, как те терзают девушку. Генерал устал, но он в гневе, что-то проговаривает, что именно не слышно, я не сумел включить звук. Генерал говорит, протягивает руку, и офицер вмиг приносит ему гранату, генерал выдергивает чеку и бросает гранату в сторону солдат. Беззвучно рядом с солдатами сверкает взрыв, солдаты вскакивают, бегут врассыпную, остается лежать приплюснутая к склону холма, голая девушка.
Стукнув гулко о металлический косяк, так что дрогнули киноаппараты, распахнулась дверь кинобудки…
…ворвалась моя мама. Вся в слезах, она схватила и больно-больно стала лупить меня.
Я не плакал, а только зло смотрел на нее.
Мама громко зарыдала, не переставая лупить меня, а я зло молчал.
Рыдания мамы перешли в истеричные вскрики, и она швырнула меня в нашу комнату-пристройку.
Я стоял в полумраке, из окна слепила лунная полоса. Не включая света, забрался на кровать, над кроватью окно, я припал к нему и стал смотреть на выпуклые холмы.
На холмы падал пушистый снег. Холмы темные, а новогодний снег светится. Завтра утром снег начнет таять, и останутся только выпуклые холмы. Но пока снег летит, летит, летит. И светится.
Где-то рядом завывал волк.
Проскакал по поселку и стих сумасшедший всадник. Загоготали встревоженные гуси. Обиженно, жалобно заухала сова. Снег все летел и летел.
У меня в глазах стояли слезы.
Ах, как одиноко и грустно всаднику в степи в новогоднюю ночь.
Да. Та пожилая женщина на кладбище, та, что рыдала на груди у Келдышева, она очень похожа на мою маму. Волосы густые, длинные и не седые. Мама не седела.
Вот ее СМС. Не удалил.
Поздравила с юбилеем, в один день с Перепелкиной. Так думаю, номер телефона Перепелкина получила от нее, от моей мамы. Сообщения пришли одно за другим, в день рождения. Я родился в прошлом веке, живу дольше Достоевского, до возраста Толстого далеко, хотелось бы, чтоб это далеко было далеко-далеко. Хотя? Однажды один знаменитый ученый, физик и академик, о страхах перед смертью заметил (я о его собственных страхах спрашивал) он и ответил, что когда это придет, он по-другому будет воспринимать этот приход. «Надеюсь даже с радостью. Так устроен мир. Надеюсь, с улыбкой, как мой дядя в 97 лет; дядя умер с улыбкой, будто известие получил о радостной предстоящей встрече. Он и жил с улыбкой в сердце, песенки всегда мурлыкал».
А страх, он от нетерпения, суетливости. Грустно, а ты улыбайся – станет весело. Не супонь брови. Мама говорила: «чего брови супонишь?»
Я родился тощим, меньше двух килограмм, страшненьким, и с торчащими волосиками, что-то отталкивающее было в сморщенном шевелящемся тельце. Когда мама увидела, у нее покатилась слеза из глаза. Не умилительная. Холодная, одинокая, долго не высыхающая, слеза отчаяния.
Досада и отчаяние.
Потом надо было кормить. Стоило больших усилий преодолевать и досаду и брезгливость. Уродец. Орет, требует. Требует. Немедленно. Синеет от крика – на, кормись. Жадный до еды, меры не знал.
О первых днях на этом свете узнал от нее, от мамы. Зачем? Бог весть. Помню фразу: «какой ты некрасивый». «Ну и ладно, я не девочка», – защитил я сам себя.
