А на следующий день СМСка
Хотел дать понять, что я пристрастен, гневлив и мелочен.
Если и так, что делать с этим?
«Да полно Вам Штирлиц», имелось ввиду, что не сердись, будь шире дружок, не рви сердце, рви струны своей мандолины.
Гера показал мне аккорды и, когда совсем кисло, я усердствую, терзаю инструмент.
Терзал как-то, много лет спустя, вспомнив «Штирлица» и теплая волна поднялась где-то в области живота, перекатилась повыше к горлу, слеза горячая готова выкатиться, но не выкатилась. Пошел на кухню попить воды.
Гера ест омлет. И свет горит.
– Ты опять свет включаешь, солнце за окном.
– Когда включал, не было, дождь собирался.
– И ты вилку не видишь?
– Не вижу.
– Выключи свет.
Он встал, щелкнул выключателем:
– Все?
– Нет не все. За свет будешь платить. Сколько раз говорил, не включай без надобности. Я тебя спрашиваю сколько раз?
Обстоит все не так линейно – свет – оплати свет. Накануне рассыльный принес заказным письмом постановление, и уже не первое, постановление административной комиссии при администрации Левобережного района:
«…Евглевский Георгий Дмитриевич (18-ти лет) в ТЦ «Лиана» распивал пиво «Балтика», ёмкостью 0,5л. с заведомо для него несовершеннолетней Казик Ангелиной Петровной (16-ти лет), чем вовлекал последнюю в антиобщественное поведение путем распития с ним алкогольных напитков. Низость своего поведения признал, при этом, не проявив должного уважения к правоохранительным органам… комиссия постановляет – взыскать с нарушителя Евглевского Г.Д. сумму в 20 базовых единиц…» Далее жирными цифрами сама сумма, подписи председателя, секретаря и дата.
– Сколько раз, я спрашиваю? – у меня в горле запершило.
Он швыряет вилку на пол, выскакивает из кухни, кричит:
– Достал, достал. Бубен.
Я ему вслед:
– Молодец! Добился своего, довел до кипения. А! Смотри, и в ванной свет. Слышишь, в ванной!
Он возвращается, выключает свет в ванной.
– Чего ты хочешь, папа? Хочешь, чтоб я извинился? Пожалуйста, из-ви-ни.
Хлопнул дверью, скрылся в своей комнате.
– Ты Грузия, – кричу ему из кухни, – Россия спасла их от персов. А они? Не было б такой страны – Грузия. А при Советском Союзе?! Жили – не тужили. Князья! Даже если он тебе по яйца, он на тебя свысока, это они умеют. И хамят, и гадят. Их пестуют, а они гадят. И ты такой. Грузин.
Он влетел на кухню:
– Я у психиатра был. Он говорит, у тебя в доме зло. Психиатр говорит, с ним бороться надо. Абсолютное зло! Понял.
И скрылся у себя.
Выхлоп и завибрировали стены – это Жорик рэп врубил. На всю катушку.
Абсолютное зло, ну да я понял. Абсолютное. Грузин миллионы, их много и они разные, никакого абсолюта. А ты один. Как с тобой, с одним?
***
А какой ласковый был, приветливый, внимательный. Взгляд ясный, участливый. Куда подевался. Тот, которому три года, живет в нем? Или умер?
Летом у мамы с папой гостили, у его деда с бабкой. Летом гусей не режут, ближе к зиме, к Рождеству режут. Но тут такие редкие гости!
Тушка без головы засунута в таз, и ошпаривается кипятком, брызги летят на траву, на голову на траве. Быстро тает облако пара.
Гера смотрит на тушку, на голову. Рядом живые большие серые гуси хлебают воду из корыта. Гогочут.
– Гуси, а вам не жалко вашего товарища? – это ему четвертый год шел.
Вырос и “…оба глаза смотрят нагло,
хапанули, зависли… “
Может, стоило задуматься. Раньше. Садимся в вагон, Зоя провожает, мы без нее гостили на Кавказе, она машет рукой, а ему тревожно, и неуютно, и тоскливо – мать на платформе, он за стеклом, сейчас слезы покатят, сейчас всхлипнет. Но нет, говорит вдруг:
– Надо забыть маму, чтоб не страдать.
А у нас на потоке в университете училась девочка Октуй, из Токио, но не японка, отец ее из Тувы. Хотела выйти замуж за русского, «чтоб пострадать». Жорика бы ей.
***
Приснились буквы в телефоне. Выскакивали по одной.
А год какой не разобрать.
Во сне значит, Гера – сын Келдышева. Что-то я не спросил Геру, был ли он на похоронах Келдышева. Не дает покоя Келдышев. Ни наяву, ни во сне.
Родственники, близкие Келдышева садятся в автобус, тихо переговариваются. Он смотрит вдаль, поверх автобуса, там светлой полоской, теряющейся в холмах, блестит шоссе, проносятся букашками автомобили.
Шорох рядом.
Из-под крошечного холмика выскочил суслик и завертел головкой, засвистел отчаянно, прерывисто, без остановки.
Трещат кузнечики, предвещая еще большую нескончаемую жару.
Пожилая женщина, бабушка Геры, только одета как городская, вдруг раздумав садиться в автобус, бросается к Боре, обхватывает его руками, громко рыдает.
Он оторопело смотрит на женщину, трогает ее плечи:
– Мама. Мама.
– Боря, Боря, – причитает бабушка Геры, затихая.
– Садись, мама, в автобус, – помогает ей подняться на ступеньки.
