Такая метаморфоза. Полюбила Геру до исступления. Сияла. Не скрывала сияния, теребила его, купала, расчесывала. А в молодости далека была от чувствительности. Нежность – не ее стихия. Дети не умиляли. Не умилял и первенец, рахитичный с торчащими волосиками. А тут – любовь до истерики. И в сиянии ее теперь и первенец, и брат первенца, и все внуки, и правнуки потом. Всем достало, даже с избытком. Геометрическая прогрессия, мама – ядерный реактор.
Как бы она посмотрела на демонстрацию руки без пальца? Или на палец в траве, если б нашли его?
Вот ее СМС. Сама набрала? Или внукам продиктовала? Похоже, сама:
Ветер первых морозов. Во дворе белье на веревке. Поднято к небу длинной жердью с гвоздем на конце. Не в силах хлопать парусом – заиндевело. Порывы ветра сильные – белье поднимается пластами. Поднялось горизонтально и открыло вид на верхушки холмов. Покрыты снежной порошей. Только верхушки. Нежданные, прорываются сквозь густые хлопья туч, слепящие лучи. Стихли вдруг порывы, словно кто-то рядом заслонку захлопнул – опали стылые простыни, пододеяльники, наволочки. Лучи пронзили крохотные сосульки на уголках. Радуга.
Дед Петя – инвалид Первой Мировой – с дочкой Верой (моя мама), вернулись от старосты. Сдали двух гусей с серым оперением. Дед, стуча бадиком о мерзлую землю, распахнул калитку и вошел во двор.
Мама – нескладный подросток с длинными руками и ногами и широким лицом – не заходя в дом, принялась отдирать примерзшее к веревке белье.
Мама хорошо помнит оккупацию. За полгода «нового порядка» узнали много нового. Оказывается, казаки не русские, они из остготов и грейтунгов, почти арийцы, и короли их – это Витимир, Валамир, Видимир. Видимир почти Владимир. Не буйствовали. Расстреляли только коммунистов, не успевших скрыться. Двоих или троих.