Поодиночке и группами бойцы сидели на поваленных деревьях, на снарядных ящиках или просто на еще теплой от разрывов земле и молча с жадностью курили. Оглушенные трескотней автоматов, пушечным гулом, надсадным воем бомб, они постепенно приходили в себя.
Тимофею было не до отдыха, хотя усталость валила с ног, а на голове, под тугим широким бинтом, щемящей болью обжигала рваная рана. Съежившись от утренней прохлады, в прогоревшей на спине гимнастерке, он брел от одной группы солдат к другой и без конца повторял:
— Зведенюка!.. Акима Степановича Зведенюка здесь нет?
Отец не откликался.
В безутешной печали подошел к Днепру.
Там, на берегу, он и увидел отца.
— Папа! — крикнул радостно Тимофей.
— Тимка!
Только теперь они наконец-то обнялись.
— А я уже боялся, что не найду тебя и среди мертвых, — сказал отец.
С восходом солнца их дороги снова разошлись: отец остался на переправе, а он пошел дальше.
— Доведется ли встретиться еще?.. — вздохнул горестно отец.
— Встретимся! Обязательно встретимся! Только будем искать друг друга среди живых. Всегда среди живых!..
...Поезд набирал скорость.
— До встречи, папа! — крикнул Илья.
— До встречи, сын!
И хотя не было никакой причины для тревоги, Тимофей Акимович Зведенюк вдруг почувствовал себя так, как тогда, во время расставанья с отцом на берегу Днепра. Только теперь уже он оставался на перроне-переправе, а его сын шел дальше.
Дважды в неделю Виталий Михайлович Глухов заставлял себя идти на рынок. Это была настоящая пытка. Если бы не больная жена с грудным ребенком, ничто не принудило бы его к этому. Дважды в неделю он брал свою «мазню» (так Виталий Михайлович называл картины «на продажу») и гнал себя из дому.
К рынку брел всегда одной и той же улицей: не хотел, чтобы его видели с постыдным товаром и на других улицах. Продав «мазню», садился где-нибудь в укромном месте, раскрывал этюдник с листами ватмана и рисовал все, что видел: руины города, колонну военнопленных, остатки моста, партизан, повешенных на перилах балконов...
К нему подходили полицаи, гнали прочь, отбирали рисунки, угрожали тюрьмой. Он молча вставал, шел в какое-нибудь другое укромное место и снова рисовал то, что не мог да и не собирался продавать.
Немногие знали об этом. Горожанам казалось, что художник разменял свой талант — рисует только русалок.
— Глухов кормится от своих голых девиц, — горько шутили соседи.
Виталия Михайловича это не тревожило. Тревожило другое. Ему порой казалось, что война никогда не кончится. Что она будет идти вечно.
Сегодня Виталий Михайлович снова отправился на рынок. Из окна четвертого этажа его проводили всевидящие глаза бабки Тодоры — бывшего председателя женотдела. Бабка Тодора все видит, все запоминает: «Пусть только вернутся наши...»
Глухов не оглядываясь шагал к рынку. Из переулка выехал на велосипеде немец. Остановился рядом:
— Что несешь?
Виталий Михайлович сбросил с картины покрывало. Немец похотливо ощерился и, приговаривая: «Гут! Зер гут!» — стал разглядывать русалку.
Неужели отберет? Виталий Михайлович не мог скрыть своего презрения к гитлеровцу. Отвернулся, чтобы оккупант не видел его гневного взгляда.
На подоконнике разрушенного дома сидел одинокий воробей и весело чирикал. «Беззаботная птаха. Нет ей никакого дела до людских страданий...» — подумал Виталий Михайлович.
Около них начали собираться любопытные. Кто-то бросил непристойное слово о картине, кто-то засмеялся. Глухов не выдержал. Будто собственную наготу, прикрыл покрывалом белотелую русалку и зашагал к рынку.
Вдруг над головой просвистел камень и упал около воробья. Воробей умолк. Стало тихо. Виталий Михайлович догадался: это развлекается фашист. Он остановился, оглянулся.
— Оглядываться запрещено! — крикнул гитлеровец и замахнулся камнем на Глухова. Но почему-то не бросил.
«Оглядываться запрещено!» Почему люди не любят, когда на них оглядываются?.. Наверное, боятся, чтобы их вдруг не увидели такими, какие они есть на самом деле...»
Виталий Михайлович вспомнил, что за эту привычку — оглядываться — ему доставалось еще в детстве.
— Не оглядывайся, — поучали его.
— Но я же не успел рассмотреть, — оправдывался он.
— От этого не умирают... А оглядываться неприлично.
— Почему?
Никто не мог ответить.
И вот снова: «Оглядываться запрещено!» Иначе — камень в голову или пуля?
Виталий Михайлович поравнялся с домом, в котором раньше была аптека. Стерильная чистота, тишина, запах лекарств... Теперь ничего этого нет. Теперь здесь офицерский клуб-кафе. Из открытых окон выплескиваются звуки музыки.
Глухов ускорил шаги. Скорее бы миновать это заведение.
— Виталий Михайлович?! — выпорхнул вместе с музыкой из раскрытого окна женский голос.
Ну конечно же это Зена. Зена Мудрык. К чертям! Оглядываться запрещено! И он не будет оглядываться. Не будет хотя бы потому, что это Зена Мудрык.
Однако не успел Виталий Михайлович приблизиться к дверям бывшей аптеки, как навстречу ему, цокая каблуками, поблескивая золотой цепочкой на открытой шее, выбежала Зена. Это была та самая Зена, с которой три года назад он писал свою «Мавку».
