...Тогда Зена Мудрык училась в театральном училище, грезила большой сценой.
Виталий Михайлович уже не помнит, как она узнала, что ему нужна натурщица для Мавки-русалки[1]. Она сама пришла к нему в студию, без всякого стеснения разделась, спросила, где ей нужно стать и какую выбрать позу. Она быстро вошла в свою роль, словно век прожила в лесных чащах. Перед Виталием стояла целомудренная, только что разбуженная весною и свирелью Лукаша Мавка. Держалась естественно, природно, как ивняк над озером, как лилия на тихом плесе. Она не позировала, а жила в той лесной сказке.
Зена аккуратно приходила на все сеансы. Коллеги Глухова видели в этом нечто большее, нежели любовь к искусству. Но когда картина была закончена, он только один раз случайно встретил натурщицу в городской картинной галерее, где была выставлена «Мавка». Зена поздоровалась и здесь, на людях, впервые застеснялась. Застеснялась не его, а тех любопытных взглядов, что при нем разглядывали ее тело, защищенное едва приметной прозрачной кисеей, застеснялась тех восторженных слов, которые услышала вроде и не о себе и все же о себе.
Вскоре грянула война. Виталий Михайлович не смог эвакуироваться — у жены начались роды. Чтобы спасти от голода больную жену и ребенка, он продал на рынке все, что можно было продать. Не продал только свою любимую картину «Мавка».
Однажды всезнающая бабка Тодора подстерегла его на лестнице и шепнула:
— А ваша русалка всплыла... Немецких офицеров ублажает...
— Вранье! — возмутился Глухов.
— В каждом вранье есть доля правды, — обиженно сказала бабка Тодора.
Убедившись, что Зена и в самом деле работает в офицерском клубе не то певицей, не то переводчицей, а может быть, как говорила бабка Тодора, обыкновенной шлюхой, Виталий Михайлович понес на рынок и «Мавку». Понес с каким-то отвращением к этому красивому телу, которое стало товаром. А товар — это уже не искусство, он продается и покупается.
И все же с полдороги вернулся.
Он стал копировать ненавистную «Мавку», которую теперь называл болотной русалкой, и относил на рынок копии. Рисовал на мешковине, на обратной стороне клеенок... Но сколько ни сбывал обесцененную наготу, в сердце оставались неотмщенная боль и щемящий стыд. Он ловил себя на том, что и копируя не может оставаться равнодушным к этой красоте.
Мавка-Зена начала повсюду мерещиться ему. Что бы он ни писал, во всем проглядывала она. Ее выражение лица, ее осанка, взгляд. А когда жена с ребенком поехали в пригородное село к отцу и Виталий Михайлович остался один, она неотступно следовала за ним везде.
Он перестал копировать «Мавку», спрятал ее в кладовой. Но это не помогло. Ночами Мавка-Зена выходила из кладовой и бродила по дому. Приближалась к постели, соблазнительно покачивала бедрами, говорила с упреком: «Вы, Виталий Михайлович, не лучше меня. Между нами только и разницы, что я продаю себя, а вы торгуете мною. Даже не продаете — торгуете, так как я позировала для вас бесплатно...»
Оставалось последнее — продать и оригинал. И вот он снова несет свою «Мавку» на рынок. Только, наверное, сегодня нужно было идти другой дорогой...
— Вы не узнали меня, Виталий Михайлович?
— Нет, не узнал вас, Зина.
— Вы уже не хотите даже называть меня Зеной?!
— Я не хочу звать вас Зеной. Я не хотел бы называть вас и Зиной, но ведь нужно же как-то... Все должно как-то называться.
Она не обиделась, засмеялась беспечно, естественно.
— Называйте меня ведьмой, продажной потаскухой, только не называйте шлюхою — я не люблю этого слова...
— Вы пьяны...
— Нет, дорогой маэстро, я просто нагая... Более нагая, нежели тогда, когда вы меня рисовали... Кстати, вы еще не продали «Мавку»?
— Еще не продал. — Глухову вдруг захотелось чем-то досадить ей. И он сказал: — Вот несу...
Видно, досадил. Зена сбросила с картины покрывало, хмурясь стала всматриваться в себя прежнюю.
— Хотите, я найду покупателей? Идемте со мной. Вам дадут настоящую цену. Вы увидите, как я умею торговать собой...
— Вы сума сошли, Зина!
В это время на пороге появился пьяный офицер в сопровождении овчарки. Офицер уставился на Зену, пес — на Глухова.
— Милая фрейлейн, господа хотят песню. О-о, фрейлейн знается с партизанами?..
Зена взяла офицера под руку.
— Это не партизан.
— А почему с бородой?
— Он — художник...
— Ах, то есть художник... Вы хороший художник? Вы есть настоящий художник?..
Виталий Михайлович молчал. Выручила, а может, ввергла в новую беду Зена.
— Господин Глухов талантливый художник, — сказала она.
— Фрейлейн уверен в этом?
— Конечно... У него с собой картина. Вы можете убедиться.
Офицер указал Виталию Михайловичу на открытую дверь:
— Прошу... Будем смотреть ваш картин.
Глухов не узнал бывшей аптеки. После перестройки здесь появился просторный зал для десятка столиков. В глубине зала, у глухой стены, находились буфет и небольшие подмостки.
— Господа! — крикнул офицер. — Наша милая фрейлейн Зена желает рекомендовать нам свой талантливый соотечественник. Она уверяет, что мы будем смотреть один небольшой шедевр, достойный Дрезденской галереи. Если это так, я готов приобрести этот шедевр...
