До чего же все это знакомо. Он хорошо помнит, как три года назад Зена вот так же приходила к нему в студию. Приходила в точно назначенное время (кажется, тоже в пять), закрывала за собой дверь и сразу раздевалась. Он отступал к окну, смотрел на улицу, ждал, пока натурщица скажет: «Добрый день, маэстро! Я готова». Тогда он подходил к мольберту и начинал священнодействовать. Им овладевала творческая лихорадка. Для него не существовало дурманящей наготы. Была просто работа.
И вот сейчас, когда Зена переступила порог его квартиры и сказала давнее «Добрый день, маэстро!», он, не поворачиваясь к ней, снова представил ее наготу. Закрыв глаза, мысленно смотрел на Зену...
Нет, все было иным, и он сам был иным. Сейчас он не смог бы писать с нее картину.
Виталий Михайлович порывисто повернулся, хотел сказать, что ей не следовало бы приходить. Но Зена опередила его.
— Я специально так оделась, чтобы напомнить себе прошлое.
— Тогда у вас были белые туфли и белая сумочка.
— Почему ж не скажете: и чистая совесть?
— Все мы были иными, — уклончиво ответил Виталий Михайлович.
Разговор не вязался.
Начался дождь. Тихий, без грома, как иногда бывает в конце лета.
— Люблю дождь, — вздохнула Зена. — Говорят, в дождь хорошо отправляться в дорогу... А почему вы не эвакуировались?
Виталий Михайлович стал рассказывать о тяжелых родах супруги. Слушая, Зена закрыла глаза, о чем-то раздумывала.
— Дорогой маэстро, — сказала она вдруг, — я пришла попрощаться с вами. Завтра я должна уезжать отсюда...
Зена помолчала, будто давая возможность Глухову что-нибудь спросить. Но он ни о чем не спросил. Пусть едет. Какое ему дело: куда и почему она уезжает? Он ничего не желает знать. И кто она: певичка кафе, тайный информатор, переводчица, просто потаскушка или все сразу — ему тоже безразлично. Пусть поскорее оставит его в покое.
— И вам, Виталий Михайлович, лучше уехать из города, — нарушила наконец молчание Зена. — На днях должна быть облава. Ваша фамилия есть в списках.
Глухова ошеломило это известие. Но он опять ни о чем не спросил. Подумал, что Зена просто пугает его. Она тоже больше не вспомнила об этом. Заговорила совсем о другом:
— У меня, дорогой маэстро, просьба... Обещайте, что не откажете.
— Если это в моих силах, — отозвался наконец Виталий Михайлович.
— Нарисуйте мой портрет. Не нужно красками, хотя бы обыкновенным карандашом. И сохраните, не продавайте... А когда вернутся наши, когда возвратятся мои родители, отдайте этот портрет им...
— А будет ли для них это утешением?
— Наверное, нет.
— Так, может, не надо?
— Надо.
— А если они спросят о вас, что я должен говорить?
— Расскажите все, что знаете, что думаете обо мне.
— Хорошо, — Виталий Михайлович провел Зену в свой рабочий кабинет. Он всматривался в ее немного утомленное, совсем не дерзкое, как днем, лицо — привыкал к натуре и думал: «Кто она, эта Зена Мудрык?.. Что ей до того, буду ли я схвачен во время облавы или нет? Кого она хочет спасти: меня или себя?..»
Он перестал рисовать, подошел к окну. Перед ним мок под дождем молчаливый город — какой-то затаенный, как солдат в засаде.
«А я рисую эту предательницу. Ничего. Рисуй! Пусть будет для памяти. Может быть, когда-нибудь напишу картину об этих днях и назову ее «Предательство». Оно будет иметь лицо Зены, глаза Зены, усмешку Зены...»
Он вернулся к мольберту. Зена сидела в кресле, не изменив позы. Только закрыла глаза, словно впала в тяжелое забытье. Что-то неразгаданное, трагическое, жертвенное отпечаталось на ее лице. Такое выражение он как-то видел на лице повешенного. Но потом, сколько ни старался воссоздать его на бумаге, ни разу не удавалось.
Не тревожа Зену, Глухов стал торопливо набрасывать на холсте контуры ее отчужденного лица, нитку мониста, похожую на провод в красной изоляции...
Почему-то подумал о Зене как уже о мертвой. И сразу для него не стало той Зены, которую можно было ненавидеть. Мысленно он избавился от той Зены и творил совсем иную, незнакомую. Могла же она быть иною?!
Виталию Михайловичу вспомнились дни, когда в город ворвались фашисты. Люди не выходили на улицы, сидели дома. Но не всем подрезала крылья неволя. И Зена, его придуманная Зена, наверное, тоже не покорилась. Она не могла усидеть дома: бегала по городу, стучала в глухие двери своих друзей, будила испуганную совесть, стремилась что-то делать, бороться. Но...
— Зена! — вскрикнул Глухов, переполненный бредовыми мыслями.
Девушка испуганно открыла глаза и, придя в себя, сказала:
— Спасибо, дорогой маэстро!
— За что?
— Вы меня снова назвали по-прежнему.
Виталий Михайлович еще долго не отходил от мольберта.
В тот день он видел Зену в последний раз. Больше им не пришлось встретиться. И лишь через несколько лет Виталий Михайлович узнает, что Зиновия Мудрык была подпольщицей.
Он подарит историческому музею города свои картины — свою память о печальном лихолетье: портреты Зены и целомудренной Мавки.
Но это произойдет потом — через годы...
А тогда Виталий Михайлович даже не проводил Зену до двери. Если бы он знал...
