Петрики присели на топчан, который стоял на длинной, во всю стену, веранде. За все время путешествия по Закарпатью они впервые почувствовали себя так, будто после долгих странствий наконец-то очутились дома. Все казалось им родным, только немного забытым.
Вскоре появился хозяин. Это был Чеслав Трепета.
— Что за люди? Не ограбить ли намерились? — пошутил он и развел руками. — Йой, боженьку, кабы ж то я ведал, что вам нужен ночлег, разве ж я не привел бы вас к себе сразу... Прошу в хату. С дороги вам нужен отдых. А я еще похлопочу. Слышите, как тоскливо трубит Тиса? Это перед большой водой. Река всегда предвещает, когда в горах собирается дождь. Так что я должен перетащить сено с горы под навес.
Трепета завел Петриков в просторную светлицу. У Леся загорелись глаза. Это же настоящий музей!
У глухой стены на длинной, через всю комнату, жерди висели шерстяные коврики, разукрашенные сардаки, старинные пояса... Все это сохранилось от дедов-прадедов и давно пережило своих хозяев. На громоздком, похожем на небольшой контейнер шкафу, на треугольном столике под божницей, на подоконниках — всюду стояли резные деревянные изделия, расписанные глиняные горшки, топорики, дудки-флояры. В темном углу божницы столпились святые, нарисованные на тесаных досках без оправы. На иконах — ни цветов, ни рушников. Но окна были обрамлены яркими вышитыми рушниками — почтение и уважение солнцу, свету. Около божницы стояла высокая, почти под потолок, белокорая трембита. Только электрическая лампочка над столом и радиоприемник на старенькой скамеечке говорили о сегодняшнем дне, делали светлицу современной.
Лесь засмотрелся на трембиту.
— Вот управлюсь с сеном — погудим, — сказал хозяин. — Я когда-то был файным трубачом... И сыновей научил...
Лесю не терпелось поскорее услышать эту живую, как сказал старый гуцул, трембиту. Он закрыл глаза и увидел Трепету и его сыновей. Стоят посреди двора с поднятыми к небу большими трембитами и трубят, трубят. Солнечными лучами далеко-далеко до самых гор летит жалобный женский стон...
— Давайте я помогу вам перенести сено, — обратился Лесь к старику.
— Зачем тебе утомляться, горе мое? Пока сползешь с крутизны под тяжестью, так и хребтина треснет.
— Ну что вы. Мы и в самом деле вам поможем, — сказал Василий Артемович.
— Йой, людоньки! Разве я нанимал вас для работы! Срам от соседей будет.
— Ничего, ничего. Нам даже полезно размяться. Целыми днями баклуши бьем, — улыбнулся Василий Артемович.
— Ну, тогда снимайте свои тендиты и одевайте мои полотняные кошулечкы. — Трепета достал из шкафа две белых, как березовая кора, сорочки. — Не брезгуйте. Это чистые кошулечкы, ненадеванные.
Вскоре старый гуцул повел своих помощников на кручу. Все трое были в белых сорочках, простоволосые, с ряднами на плечах.
Из-за леса с верховья Тисы на Раховскую котловину наползали черные тучи.
Чеслав Трепета охапками складывал сено на раскинутое рядно, стягивал в узел, взваливал душистую тяжесть на плечи и шлепал босыми ногами по горячим камням к дому.
Лесь не отставал от хозяина, старался во всем подражать ему. Даже разулся. А вот дородный Василий Артемович после третьего захода уже еле держался на ногах. Но передохнуть стеснялся. Нет, не смог бы он вот так работать день за днем, год за годом. Что-нибудь изобрел бы, чтобы не тащить на себе этот груз.
— Сколько же вам, Чеслав Олексович, лет? — поинтересовался он, сбросив очередную охапку сена под навес.
— Наступающим летом должно бы исполниться восемь десятков.
Василий Артемович заметил, что Трепета почему-то не сказал «исполнится», а сказал «должно бы исполниться».
— А вы еще хоть куда.
— Да колупаюсь кое-как.
— А где ваша семья?
— Йой, человече... Сейчас такие времена пошли... Запанствовала моя семья, запанствовала... Хозяйка в горах роскошничает, курорт себе там нашла, а сыновья мои на новые усадьбы подались... Так что должен я теперь один хребет гнуть.
...С сеном успели управиться до дождя. И хотя усталость валила с ног, Трепета не забыл своего обещания. Вынес из дома трембиту, подозвал Леся:
— Айда наверх. Там звончее будет.
Они взобрались на крутой уступ. Внизу, вытянувшись вдоль Тисы, раскинулся Рахов. Тучи уже закрыли вершины гор.
Трепета поднял к потемневшему небу белый ствол трембиты.
— Слушай, хозяйка моя! Слушайте, сыны мои! До вас трембитаю!..
И затрубил, застонал, отдавая всего себя белокорой трембите. Вдруг покачнулся, начал приседать на теплые камни.
— Не бойся, это еще не смерть моя, — сказал испугавшемуся Лесю. — Вот упадет дождь — и я подымусь...
И упал дождь. И поднялся старый гуцул и стал осторожно спускаться с горы, словно с неба.
Когда разразился настоящий ливень, хозяин и Петрики уже сидели за столом, ели домашнюю солонину, картошку в мундире и запивали холодным кислым молоком.
— Сам пан бог послал мне вас, — сказал Трепета, посыпая горячую картошку солью. — Один бы я не управился с сеном. Погнило бы, и мекала бы на меня моя скотинка...
Три дня не утихал дождь. Тиса неистовствовала: грохотала камнями, волокла тяжелые колоды, ветвистые ели и разрывала ими глинистые берега, сотрясала мосты.
