— А тебе много нужно, горе мое? Ты знаешь, сколько тебе нужно? Может, думаешь весь свет обойти? Все дороги потоптать?..
— А почему бы и нет?
— Зачем, горе мое? Все это пустое... У нас в горах говорят: зрячему и узкой тропинки достаточно, а слепой и на большой столбовой дороге заблудится.
Лесь хотел возразить деду, но отец сердито глянул на него, и он умолк.
Водитель включил приемник. Автобус заполнила веселая музыка.
— О, то есть келушари! — обрадовался Трепета и расправил под шерстяной безрукавкой плечи. — Слышишь, Юстыме, это же келушари! — Старик повернулся к Лесю и пояснил: — Келушари — это как наша тропотянка... Ты знаешь нашу тропотянку?
— Нет.
— Эх, горе мое! Так ты, наверно, и живого голоса флояры и трембиты не слышал? Зачем же тогда зря по свету ездишь? Или, может, тебя отец таскает за собой?
Гуцул осуждающе отвернулся, умолк.
От Тячева автобус ехал вдоль самой границы, по правому берегу быстрой Тисы. По ту сторону реки была Румыния. Пассажиры прильнули к окнам.
В Солотвино туристы покинули автобус, столпились у плетня, стали рассматривать контрольно-следовую полосу. Один лишь Трепета продолжал сидеть на своем месте, но в Великом Бычкове и он вышел из автобуса.
За узкой прибрежной полосой зарослей текла нейтральная Тиса. Обмелела без дождей горная река, но все так же весело шумела, бурлила на камнях.
К Трепете подошел Лесь:
— А вам, дедушка, приходилось бывать там?
— Там? — гуцул посмотрел за Тису. — Да, я был в том краю.
В синей вышине неба, обрамленной горами, показались два аиста. Птицы беспрепятственно пересекли границу и неторопливо приземлились по ту сторону Тисы.
— Эх, были бы крылья! — Лесь тряхнул шаткий плетень.
— Не дурачься! — строго одернул Василий Артемович сына.
Но Лесь, будто не слыша его слов, нагнулся, взял камень и швырнул его на другой берег Тисы.
— Келушари! — радостно выкрикнул он понравившееся ему слово.
— Сильную имеешь руку, — похвалил его Трепета.
Чувствовалось, что этот хлопец, несовершеннолетний «лайдак», понравился старому гуцулу.
Остаток дороги до самого Рахова Трепета молчал. Наверное, вспомнил своих сыновей-двойняшек, когда они были вот такими же, как Лесь, безусыми юнцами, или видел себя молодым и дерзким, не знавшим удержу ни в чем. Когда-то и ему хотелось обойти весь свет, потоптать все дороги. За время своей бурной молодости он побывал не только в Румынии и не только келушари танцевали его ноги. А спроси его, изведал ли он счастье, постиг ли то, чего хотел? Скажет неопределенно: «Зрячему и узкой тропинки достаточно, а слепой и на большой столбовой дороге заблудится». И непонятно: кем же он считает себя сам — зрячим или слепым.
В Рахове Чеслав Трепета почтительно попрощался со всеми, пожелал хорошей дороги и вышел из автобуса. Подойдя к окну, около которого сидел Лесь, сказал:
— Будь здоровым и счастливым, горе мое.
Не оглядываясь, он степенно зашагал от автобусной остановки. Лесь даже не успел поблагодарить его за добрые слова.
Перейдя мост, Трепета повернул налево, остановился перед памятником Олексы Борканюка, снял шляпу и на какое-то мгновение замер в безмолвной почтительности. Затем, не надевая шляпы, подошел к каменной церквушке, подал нищему милостыню, перекрестился и исчез в темном дверном проеме церкви, словно в пещере.
Лесь, наблюдавший за стариком из автобуса, заерзал в кресле.
— Давайте остановимся и в Рахове, и в Ясинях, — сказал он робко. — Кто знает, когда мы еще сюда приедем...
Мать с отцом переглянулись, пожали недоуменно плечами.
— Ладно, будь по-твоему, — вздохнул Василий Артемович. — И в самом деле, придется ли еще когда-нибудь полюбоваться такой красотой.
...Лесь чувствовал себя настоящим туристом. За плечами рюкзак, в правой руке, как и у Трепеты, палка, на голове — гуцульская шляпа, приобретенная в Хусте.
— Папа, а кто такой Олекса Борканюк? — спросил он, когда поравнялись с памятником.
— Герой, такой же, как, скажем, Ковпак.
— Его фашисты убили?
— Венгерские фашисты-хортовцы.
— Вся земля в памятниках, вся земля в могилах, — горестно вздохнула Ксения Ивановна.
Над раховской котловиной нависло темное облако. Упали первые капли дождя. Нужно было думать об убежище.
В гостинице Петрикам не повезло: отдельные номера были заняты. Им предложили поселиться в разных комнатах. Ксения Ивановна сразу же сникла. Во Львове, Ужгороде, Мукачеве и даже в Хусте у них всегда был отдельный номер со всеми удобствами. А тут — на́ тебе...
— Я могу дать вам адрес одного хорошего хозяина, — сказала девушка-администратор. — Это совсем близко. Там вам будет удобно. Не пожалеете.
Дождь лишь немного поморосил и кончился. Стояла теплая предвечерняя пора.
Петрики быстро добрались до нужного им дома, вошли во двор. Усадьба прижималась к горной крутизне. Дом, хлев — все было добротное, хотя и деревянное. Пахло живицей, сеном, овечьей шерстью. За высоким дощатым забором шумела Тиса.
Петриков никто не встретил. Василий Артемович толкнул дверь, и она с тихим скрипом открылась.
— Есть ли кто дома? — крикнул он.
Никто не отозвался.
