— Подъем! Подъем! — басил сосед по палате. Еще стройный, мускулистый, он стоял перед открытым окном и делал зарядку.
На небе ни одной тучки. Словно гроза и ливень приснились Сергею. Он не спешил вставать. Смотрел в окно любуясь голубым небом, далекими горными перевалами, прислушивался к разноголосому птичьему щебету.
В палату вошла дежурная сестра:
— Вы, больной, вчера вечером прибыли?
Начался осмотр, хождение по врачам...
Сергей все беспокойнее посматривал на часы. Наконец перед обедом выдалось свободное время. Наспех одевшись, он заторопился к воротам санатория.
— Куда это вы? — окликнула его во дворе сестра.
— Я должен встретить автобус из Львова. Вчера я ехал этим автобусом и забыл свой багаж... Нужно забрать.
Шепиль чуть ли не бегом спустился по крутому склону. Еще издали услышал шум Латорицы. Сегодня после дождя вода, пенистая и мутная, бушевала во всю свою силу, кипела, выблескивала под солнцем, словно тысячи быстрых, как молния, форелей.
Вдруг тишину пронзила знакомая сирена.
Сергей напрямик бросился к трассе. Из-за поворота вынырнул красный автобус. Ветровое стекло блестело в лучах солнца, и трудно было разглядеть, кто сидит за рулем. Но Шепилю казалось, что он отчетливо видит и форменную фуражку, и улыбку на обветренном лице Мирослава.
На этот раз Сергей не поднял руку. Он хорошо знал как тяжело останавливать машину на такой большой скорости, да еще на крутизне. К тому же Василик сегодня, наверное, опаздывает: не может быть, чтобы ночной ливень не натворил бед на трассе. Так что не следует задерживать человека. Пусть только увидит, убедится, что с его пассажиром все в порядке.
Однако автобус сбавил ход. Остановился. Из кабины высунулся Мирослав:
— Ну, друже, порядок?!
— Порядок.
Вот и весь разговор о вчерашних хлопотах. Да и что говорить о том, что миновало, как выбоина на дороге.
— Не размыло трассу? — спросил Шепиль.
— Там, за перевалом, дождя не было, а долину здорово прихватило. Ну, будь здоров, дружище. Молодчина, что вышел...
Автобус тронулся и вскоре исчез за поворотом.
Сергей не спешил возвращаться в санаторий. Еще чего-то ждал. И дождался.
Где-то далеко внизу зазвучала знакомая сирена.
Сергей слушал ее, словно чарующую музыку органа.
От Ужгорода автобус мчался зеленым межгорьем к Яремче — вез туристов-«дикарей».
Семья Петриков села в автобус в Хусте, где у них была двухдневная остановка. Теперь собирались задержаться в Рахове и Ясинях. Так спланировали свой путь еще дома. Однако, миновав Виноградово, утомленный дорогой пятнадцатилетний сын Лесь неожиданно заупрямился, захотел ехать прямо до Яремчи. Уставшая и всегда стремившаяся к миру в семье Ксения Ивановна поддержала его. Отец был недоволен: он не любил, когда «семь пятниц на неделе». Но, чтобы не ссориться с женой и сыном, дал в конце концов свое согласие.
Все трое ехали молча. Каждый чувствовал себя обиженным. Дорога казалась скучной, утомительной.
Где-то на перегоне между Хустом и Буштиной на обочине дороги увидели пожилого гуцула. Он был в черной шляпе с пером, в шерстяной безрукавке, с увесистой палкой в правой руке и пустым мешком за плечами. Водитель сбавил скорость, открыл дверь.
— Гей, вуечку![2] — крикнул шофер, узнав Чеслава Трепету из Рахова. — Пожалейте ноги. Садитесь.
Гуцул не стал отказываться, но и не поблагодарил водителя. А за что он должен его благодарить? За то, что проедется с туристами? Какая невидаль... Наездился со всякими. На этой трассе Трепету знают почти все шоферы, и он мог с любым из них добраться до дома.
— Здоровеньки будьте, людоньки! — учтиво поздоровался старик, войдя в автобус и снимая с белой головы шляпу.
Туристы с удивлением посмотрели на него.
— Садитесь, вуечку, сюда, — сказал водитель и подал Трепете раскладное креслице.
— Ты мог бы меня и не сажать, — недовольно проворчал старик. — Пусть бы я шел пешком. Может, мне поговорить с собою нужно было...
Лесь прислушивался к каждому слову гуцула. От нового пассажира веяло мудрым спокойствием и достоинством.
Какое-то время водитель молча вел автобус по ухабистому участку дороги. Выехав на асфальт, спросил:
— Снова, вуечку, к сыновьям ходили?
— Так, Юстыме, до хлопцив... Отремонтировал немного их усадьбы...
Чеслав Трепета — высокий, сухощавый, словно выстоявшая под ветрами горная ель. И лицо у него какое-то немного разбойничье: скуластое, горбоносое, с цепкими глазами. Не зря его в молодости звали «опришком». Теперь уже не зовут: стар стал. Ни в любви, ни в разбое уже не заподозришь деда. Разве что взглядом или словом доймет кого. Вот и сейчас... Повернулся к пассажирам, стрельнул по ним орлиными глазами и громко сказал водителю:
— А ты, Юстыме, все лайдакив возишь?
— Да нет, вуечку, это не бездельники. Туристы.
— Лайдаки, — упрямо повторил гуцул. — Настоящие туристы каждый день пешком ходят по диким тропам. А эти мягкие креслица протирают да смотрят, что мельтешит за окнами. Лайдаки...
Туристы не придали значения словам гуцула. Один только Лесь отозвался:
— Пешком, дедушка, далеко не уйдешь.
