Вышел из машины, открыл настежь ворота, виновато посмотрел на залитое дождем окно, у которого стояла, осуждающе покачивая головой, жена, сел за руль.
Застоявшаяся «Волга» резво выскочила на просторную улицу, помчала за село.
Возвратился Богдан Яковлевич лишь к обеду. Утомленный, испачканный грязью, как и его машина, но довольный поездкой.
Во дворе, под белой шапкой абрикосы, стоял красный «Москвич» зятя. Шкрамада поставил свою «Волгу» рядом: пусть дождь отмывает. Заглянул в «Москвич». На заднем сиденье увидел шерстяной жакет дочери. «Явилась все же».
Как бы там ни было, но Шкрамада любил «своевольницу». И зятя любил: общительный, добрый и, главное, тоже трудяга — знатный комбайнер.
Сквозь открытое окно долетел смех дочери: беззаботный, какой-то самодовольный.
«Ну, ну, сейчас ты у меня похохочешь, — рассердился Богдан Яковлевич. — Ишь, совсем забыла порог дома своих родителей».
Ганна накрывала на стол. Зять Николай, высокий, стройный, угождал ей: резал хлеб. А Ольга сидела на диване. Она была подозрительно располневшей. Просторное в больших ромашках платье делало ее какой-то солнечной, лучистой. Шкрамада мысленно улыбнулся. Ясно: жизнь новую вынашивает. Ну, разве можно ей теперь говорить что-то обидное.
Богдан Яковлевич провел шершавой ладонью по небритому лицу, подошел к дочери, поцеловал в щеку:
— Заявилась все же. — Ему показалось, что в глазах Ольги промелькнула какая-то дерзкая уверенность, и он уколол: — Что-то от тебя табаком пахнет...
Раньше в своем колхозе Ольга работала свекольщицей. Но когда встретилась осенью на областном совещании передовиков с будущим мужем и махнула к нему в соседний район, сменила там сладкий корень на горькую отраву. Богдан Яковлевич не выращивал в колхозе табак, жалел для него землю, хотя сам и курил несколько лет.
— От каждого человека его работой пахнет, — улыбнулась задиристо Ольга. — От мамы пахнет цыплятами, за которыми она ухаживает на птицеферме: такими маленькими пушистыми, как одуванчики, пискунами. От Николая — мазутом. А от вас, папа, пахнет... застарелым злом...
— А от тебя, умница, табаком, — повторил Шкрамада.
— Ну, что ты заладил одно и то же! — крикнула незлобиво от стола Ганна. — Ты лучше порадуйся за дочь. Ее портрет на доске Почета висит.
Вот почему она храбрится. Приехала, значит, сказать, что чужие люди оценили ее лучше, чем отец.
— За что же такой почет? За табак?
— За табак, папа. За табак. Наш колхоз от него имеет не меньше прибыли, чем вы от своих бураков.
Гордо сказанное слово «наш» и то, что дочка сравнила табак с бураками, задело самолюбие Шкрамады.
— Нашла чем хвастаться. Посчитай лучше, сколько зла от твоей погани...
Николаю стало жаль присмиревшей жены. Чтобы отвлечь внимание тестя на себя, он сказал:
— А может быть, отец, еще не разгадали это растение? Может, табак тоже имеет какие-то лекарственные свойства, как, скажем, змеиный или пчелиный яд?
— Знаешь что, милый зять, — прищурил Шкрамада глаза, будто в них попал табачный дым, я этой гадости столько пропустил через себя, что уже сердцем почувствовал ее лекарственные свойства.
— Зачем же вы тогда курите? — примирительно, даже сочувственно спросила Ольга.
Шкрамада иронически взглянул на нее:
— Не курю уже. Так что плакали ваши прибыли. Бросил дымить.
— Давно?
— С тех пор как ты табаком стала заниматься. Не хочу, чтобы родная дочь травила меня...
Ганна силком выпроводила ершистого мужа на кухню:
— Иди-ка умойся после дороги, да садитесь к столу.
На кухне Богдан Яковлевич немного успокоился. Ну, к чему эти пустые разговоры? Не Ольга же виновата, что колхоз выращивает табак, не ей и ответ держать за него... К столу подошел уже тихий, смирный.
Но теперь «завелась» почему-то дочь.
— Вы бы, папа, еще и о Кирилловой работе высказались. Он же у нас табака не выращивает и даже не курит.
Кирилл — самый младший в семье. Красавец! Спортсмен! За штангу у него и отечественные и международные призы. Работает тренером. Он — тоже в почете. Однако Богдан Яковлевич не любит хвалиться им перед людьми. Он привык почитать всякий труд, всякую работу, но только не такую, как у сына. Понимал, что спорт — тоже нужное дело, и все же не этого он ждал от младшего.
— Э-э, у Кирилла, считай, не работа, — уклончиво сказал Шкрамада. Ему не хотелось выглядеть перед зятем упрямым привередником, которому никто не может угодить.
— Работа, папа, — не отступала Ольга. — И какая еще работа. Кирилл зарабатывает не меньше Петра.
— Может, и зарабатывает. Я ваших денег не считаю. Только ты не равняй ребят. — В голосе Богдана Яковлевича снова появился холодок. — Не равняй, Петр работает, а Кирилл, как ты говоришь, зарабатывает. — Он повернулся к зятю: — Вот видишь, Николай, каких мы с Ганной вырастили детей. Даже отцу перечат. Один только Петр у нас почтительный.
— Петр? — воскликнула Ольга. — Хотите, я вам про вашего хваленого Петра такое скажу, что вы ахнете? Хотите?..
