– Исайя, все в порядке. – Я тяну его за руку, чтобы он вернулся на скамейку рядом со мной. – Он прав.
Как ни неприятно услышать эти слова, это именно то напоминание, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить сегодняшний вечер и завтра снова отправиться в путь.
Когда мы выезжаем из центра города, направляясь домой, Миллер смотрит в пассажирское окно моего пикапа на городские небоскребы.
Я не спрашиваю, что случилось, потому что мы оба знаем. Через несколько часов она уезжает; утром обратный отсчет нашего времени, проведенного вместе, достигнет нуля.
Переводя взгляд с дороги перед собой на нее, я тянусь через центральную консоль и кладу ладонь ей на бедро. Миллер вздыхает, а потом накрывает мою руку своей и крепко стискивает.
Она улыбается мне через плечо, но улыбка не затрагивает глаз.
Именно Миллер вытаскивает Макса из автокресла, когда мы возвращаемся домой, и прижимает его к груди, когда мы заходим внутрь. Она не ставит его на ноги и не отпускает, и я слишком хорошо понимаю это чувство. Я поступаю так же, когда отправляюсь на целый день на поле, но, в отличие от меня, когда Миллер завтра выйдет из дома, она уже не вернется.
Когда она направляется в свою комнату, я останавливаю ее, обнимая за талию.
– Подожди. – Я киваю в сторону кухни. – У меня есть кое-что для тебя, прежде чем мы уложим его спать.
У Миллер между бровями появляется морщинка, но, держа моего сына у себя на руках и выглядя как моя гребаная мечта, она идет за мной на кухню.
Когда я выставляю на стол прямо перед всемирно известным шеф-кондитером приготовленный мной торт, Макс восторженно хлопает в ладоши, что еще больше тешит мое самолюбие.
– Ты испек мне торт? – спрашивает она.
Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на подарок, прикусив нижнюю губу.
– Сегодня твой день рождения, Миллс. Каждый заслуживает праздничный торт.
Она улыбается самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел.
– Я не просила, чтобы для меня приготовили торт с тех пор, как была маленькой девочкой и мой папа попробовал его испечь. Правда, получилось не очень вкусно.
– Что ж, не стоит возлагать больших надежд. У меня такое чувство, что мы с Монти готовим одинаково хорошо.
Она смеется, но я слышу, как эмоции застревают у нее в горле. Сегодня у нее тяжелый день, и да, в каком-то смысле я хотел, чтобы ее уход был тяжелым. Я хочу, чтобы она чувствовала себя настолько привязанной к этому месту или человеку, чтобы ей было очень больно с ними расставаться, но я чертовски люблю эту девушку, и последнее, чего я хочу, – это чтобы она расстраивалась, особенно в свой день рождения.
– Коржи покупные, так что в этом плане мы должны быть в безопасности, но мне пришлось самому приготовить глазурь. Вот в чем может быть проблема. – Я смущенно почесываю затылок.
Она слегка надавливает на краешек, предлагая Максу слизнуть кусочек с пальца, и как только он кладет его на язык, его личико морщится, как будто это не сладкий десерт, а худшая форма пытки.
– О нет, – ворчу я. – Нехороший знак.
Миллер снова облизывает тот же палец, отправляя его в рот. Кивает, как будто размышляет.
– На вкус паршиво.
Я не могу удержаться от смеха.
Ее зеленые глаза смягчаются.
– Спасибо, Кай. Это… – Она просто кивает, не в силах добавить больше ни слова.
– Лучший торт, который ты когда-либо пробовала?
На ее лице появляется улыбка.
– Что-то в этом роде.
Перегнувшись через разделяющий нас кухонный столик, я целую ее.
– И еще кое-что.
– Еще кое-что? – Она берет Макса поудобнее, утыкаясь в него носом. – Еще кое-что, Букашка?
Он смеется, а я протягиваю через прилавок маленький подарочный пакет. Ее внимание переключается с него на меня.
– Ты не обязан был мне ничего покупать.
– Он маленький. На самом деле безделица.
Макс наклоняется и достает из верхней части пакета темно-желтую салфетку.
– Спасибо за помощь, – подбадривает Миллер, опуская в пакет руку. Я наблюдаю за тем, как она рассматривает фотографию в рамке. Ее лицо меняется, она прикусывает язык, глаза мгновенно становятся блестящими. Она не сводит с нее глаз, и когда она моргает, по ее щеке скатывается первая слеза.
– Миллс…
Она отстраняет меня, продолжая рассматривать фотографию. Это фотография, которую Исайя сделал пару недель назад. Мы с Миллс сидим на диване в гостиной, Макс дремлет на ней, а она использует мое бедро в качестве подушки. Шоколадно-каштановые волосы рассыпались по моим ногам, и я положил руку ей на голову, глядя на нее сверху вниз, как будто она – лучшее, что я когда-либо видел.
– М-м-м, глусно, – говорит Макс, указывая на слезинку, скатывающуюся по ее щеке.
Она вытирает ее.
– Нет, детка. Мне не грустно. Я счастлива. Я просто плачу, потому что сильно люблю тебя.
Проклятие. Сейчас я заплачу. Как, черт возьми, это может завтра закончиться?
Я прочищаю горло.
– Я купил такую же фотографию в рамке для комнаты Макса.
И для своей.
– А еще в пакете лежит открытка.
