– Но я не собираюсь продолжать притворяться, будто я совсем, твою мать, не разбит, проведя с тобой последние два месяца. Я знаю, это последнее, чего ты хотела, но я не собираюсь извиняться. Ты мой любимый человек, Миллер, и в кои-то веки у меня появился кто-то
– Я не заботилась о тебе. – Я отчаянно мотаю головой. – Это ты обо мне заботился.
– Ты заботилась о моем сердце, Миллс, а я заботился о твоем.
Тыльной стороной ладони я пытаюсь вытереть лицо, но дурацкие слезы не перестают литься.
– Черт, – выдыхает он. – Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что это напугает тебя, заставит сбежать. Но, думаю, это уже не имеет значения, потому что ты все равно завтра уезжаешь.
– Тебе нужна семья, чтобы растить сына. У меня ее нет, Кай. – Клянусь, я ищу что-нибудь, чтобы разубедить его в своих чувствах. – У меня есть только я.
– Мне и нужна только ты! У нас уже есть семья, Миллер. Мои друзья, команда, твой отец. И ты. Мне просто нужна ты.
– Я не хотела причинять тебе боль, – всхлипываю я. – Я все время знала, что уеду, и позволила тебе привязаться. Я позволила себе привязаться, и теперь я – просто еще один человек, который собирается от тебя уйти.
Кай проходит на кухню, опираясь руками о столешницу перед собой. Кухня, на которой я провела большую часть лета. Где родилось так много моих любимых воспоминаний.
– Миллер, ты не просто еще один человек. – Кай не смотрит на меня, его внимание сосредоточено на полу, и я замечаю, как первая слезинка скатывается из-под его очков и падает на пол. – Ты поставила меня на первое место, когда я разучился это делать. Ты напомнила мне, каково это – быть важным, быть избранным, первым. Я знаю, ты хотела, чтобы это было легко и непринужденно, но ты, черт возьми, здесь ни при чем. – Его пальцы опускаются на грудь, постукивая по ней пару раз, голубые глаза встречаются с моими, и они полны боли. – Ты повсюду, и когда ты завтра уедешь, я все равно буду видеть тебя повсюду. На этой кухне. В комнате Макса. В моей постели. В наших отношениях нет ничего легкого. Это чертовски печально, Миллер, знать, что часы отсчитывают секунды до того момента, когда тебя больше не будет со мной, но я бы сделал это снова. Я бы влюбился в тебя опять. Я бы снова разбил себе сердце, потому что любовь к тебе была одним из двух величайших сюрпризов в моей жизни.
То, что он говорит о своем сыне и обо мне как о самых важных людях в его жизни, заставляет меня запрокинуть голову, пытаясь сдержать слезы.
Руки Кая, сжатые в кулаки, лежат на столешнице, плечи опущены, и я чувствую себя побежденной. Он согнулся от боли – физическое воплощение того, что испытываю я.
– Если бы я мог… – продолжает он, качая головой. – Я бы преследовал тебя. Я бы проводил каждый свободный день в самолете, чтобы добраться до тебя, даже если бы это означало, что я смогу поцеловать тебя только один раз, прежде чем мне придется лететь обратно в Чикаго. Я бы провел межсезонье, живя в отеле или в твоем гребаном фургоне, просто чтобы быть рядом с тобой, но теперь я принимаю решения не только за себя. И поэтому я не хочу, чтобы ты что-то говорила. Не говори мне, любишь ли ты меня, черт возьми, – он выдыхает болезненный смешок. – Пожалуйста, не говори, если не любишь. Но не слишком меня обнадеживай, потому что, если ты это сделаешь, боюсь, я буду гоняться за тобой по всей стране, пока не поймаю.
Не в силах держаться от него на расстоянии, я проскальзываю под его рукой, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
– Кай, – шепчу я, задыхаясь, ошеломленная его признанием.
Я так во многом хочу признаться, но, когда смотрю ему в глаза в поисках нужных слов, он просто качает головой, умоляя меня ничего не говорить. Поэтому вместо этого я приподнимаюсь на цыпочки, притягиваю его и целую, надеясь передать этим поцелуем, как сильно я его люблю.
Откинувшись назад, я провожу большими пальцами по его щекам, прежде чем снять с него очки. Такой красивый, такой мой. По крайней мере, на сегодня.
В последний раз.
– Пожалуйста, – шепчу я, ища его взгляд.
Он посмеивается, но в его смехе нет ничего смешного.
– Миллс, мы уже не играем в недотрог. Тебе не нужно просить.
Вытянув шею, он впивается в мои губы обжигающим поцелуем, одновременно поднимая меня и унося в свою комнату.
Он укладывает меня на кровать так нежно, так благоговейно, прежде чем устроиться между моих раздвинутых ног, ни на секунду не отрывая своих губ от моих. Он прижимается ко мне грудью, а я пытаюсь запомнить каждую секунду. Каждый жадный поцелуй, каждое нежное прикосновение.
В некотором смысле это жестоко – отдаваться друг другу в последний раз. Осознание того, что это – все, это – в последний раз, витает в воздухе.
