– На кухне – нет, но я прикидываю, что можно сделать, когда мы вернемся домой и я смогу поэкспериментировать в фургоне.
– В фургоне? У тебя там есть кухня?
– Да, маленькая. Ее вполне хватает.
Между нами повисает пауза.
– На прошлой неделе я искал в интернете информацию о тебе.
Я поворачиваю голову в его сторону с дразнящей улыбкой на губах.
– Только на прошлой неделе? Я знала, что ты это сделаешь, едва только вышла из гостиничного номера моего отца в тот первый день.
– Твои блюда прекрасны, Миллер. Просто произведения искусства.
В его тоне нет ни капли юмора, что не позволяет мне рассмеяться в ответ на неловкий комплимент.
Снова отвлекаясь, я смотрю на потолок.
– Так было раньше.
– А что изменилось сейчас?
– Понятия не имею. В один прекрасный день я вдруг разучилась делать на кухне самые простые вещи. Те, что удавались мне с детства. Я не смогла сделать ничего нового.
– Думаешь, это как-то связано с наградой Джеймса Бирда, которую ты получила?
Улыбка появляется на моих губах, когда я снова смотрю на него.
– Кай Родез, сколько раз ты за мной следил?
– Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что ты чертовски важная персона.
Я качаю головой, но он только продолжает.
– Ты и есть важная персона. Весь мир со мной согласен, так что можешь сколько угодно пытаться это преуменьшать, но я прав. Ты всегда хотела стать знаменитым кондитером?
– Нет, – честно отвечаю я. – Но я всегда стремилась к новым достижениям. Быть лучшей во всем, за что я берусь. Будь то софтбол, когда я была моложе, или моя нынешняя карьера. Я всегда стремилась к достижению поставленных целей.
– Зачем?
Я выдыхаю смешок.
– Боже, если бы я знала. Именно этому учат в нашем обществе, верно? Продолжать стремиться к лучшему, вместо того чтобы находить благодарность и покой там, где мы есть.
– Ну, теперь, когда ты сделала перерыв, ты чувствуешь хоть что-то из этого?
– Благодарность и умиротворение? – я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Думаю, я могла бы обрести большую благодарность и умиротворение, лежа с тобой в постели, Кай Родез.
Он разражается смехом.
– Черт, ты за словом в карман не лезешь!
Я улыбаюсь, испытывая непреодолимое желание рассказать ему все. У меня, как и у него, никогда не было возможности выговориться.
– Давление, – продолжаю я. – Это очень тяжело. Оно почти душит. Когда я только поступила в кулинарную школу, у меня были планы однажды открыть собственную маленькую пекарню. Место, где люди могли бы покупать мое печенье или пирожные, а я наблюдала бы за тем, как радость отражается на их лицах, когда они пробуют первый кусочек. Но после того как я пришла в индустрию, эта цель перестала казаться достаточно масштабной или впечатляющей. Вместо этого я окунулась в мир высокого класса, и теперь мои блюда едят только критики или гости, которые платят за это невероятные деньги. Я вижу, как люди анализируют каждый кусочек того, что я готовлю, вместо того чтобы наслаждаться, и, честно говоря, мне стало трудно вкладывать такую же любовь в свои блюда, не подвергая сомнению все, что я делаю, зная, что это будет оцениваться, а не доставит удовольствие.
Тишина в гостиничном номере становится удушающей. Кай лежит всего в нескольких дюймах от меня, но я все равно не смотрю на него. Уязвимость – это чувство, от которого я предпочитаю держаться подальше. Мой образ жизни не располагает к близким и долгосрочным дружеским отношениям. Мне уже очень давно не приходилось чувствовать себя уязвимой перед кем-то, и я годами избегала самокопания.
Он обхватывает широкой ладонью мое лицо и за подбородок поворачивает к себе.
– Почему ты до сих пор занимаешься производством элитных блюд, вместо того чтобы все упростить и открыть собственную пекарню, как ты и хотела?
Я сглатываю.
– Потому что то, чем я занимаюсь сейчас, находится на другом уровне. Да, график работы просто безумный, и, конечно, работа на кухне высокого класса может быть изнурительной, но я сделала себе имя. Думаю, что другие, просмотрев мое резюме, найдут его впечатляющим.
Он смотрит мне в глаза.
– А то, что думают другие, действительно имеет значение?
Есть лишь один человек, чье мнение для меня имеет значение, и этот человек находится по другую сторону этой стены. После всего, что он для меня сделал, он заслуживает замечательной дочери. Дочери, которая преуспевает во всем, за что берется.
– Ты когда-нибудь испечешь для меня? – спрашивает Кай, когда я не отвечаю. – Обещаю не судить и не анализировать.
Я усмехаюсь.
– Сначала ты хотел, чтобы я присматривала за твоим сыном, путешествовала с тобой, а теперь я должна для тебя готовить? Боже, что еще ты хочешь, чтобы я сделала?
Его большой палец скользит по моему подбородку, прежде чем коснуться нижней губы.
– Я хочу, чтобы ты еще раз меня поцеловала. – Он смотрит на мои губы. – Мне действительно понравилось целовать тебя, Миллс.
Я без колебаний подаюсь ему навстречу, и, словно в отрепетированном танце, его рука проскальзывает между мной и матрасом, притягивая меня ближе. Наши голые ноги скользят друг по другу, и он поднимает свои над моими, чтобы притянуть меня ближе.
