Неуловимая подача полностью

– Печенье с шоколадной крошкой. – Миллер стоит ко мне спиной, продолжая раскладывать ингредиенты.

Обхватив ладонями щечки сына, я целую его в макушку, а потом наклоняюсь, чтобы сделать то же самое с его няней, но, когда я собираюсь погладить ее по затылку, до меня доходит, что я, черт возьми, совсем спятил.

Что, черт возьми, я делаю? Слишком расслабился. Слишком, черт возьми, расслабился.

К счастью, она ничего не замечает, и я сжимаю руки в кулаки и опускаю их по швам.

– Ну, технически это печенье М&М. – Она указывает на охлаждающую стойку, где уже приготовлена дюжина печеньиц. – Можешь отнести их сегодня мальчикам на тренировку.

Я покажу их своим товарищам по команде, но они ни за что на свете не станут первыми, кто их попробует. Это одно из преимуществ того, что Миллер живет со мной.

Я имею в виду, рядом со мной. Живет рядом со мной. Хотя я терпеть не могу, что она спит на улице, и я неоднократно давал это понять.

Взяв печенье с охлаждающей стойки, я откусываю кусочек, и, что совсем неудивительно, оно чертовски приятное на вкус.

– Миллер, это такая вкуснятина!

Улыбка расплывается на ее лице, и она продолжает работать. Я знаю, что это не тот высококлассный продукт, за который ее обычно хвалят, поэтому комплимент может показаться нестоящим, но я вижу, как она гордится тем, что окружающим нравится то, что она делает.

Сверху идеально выложены M&M, и на первый взгляд можно подумать, что Макс помогает с этой частью. Но, судя по его ручонкам, уже испачканным желтыми, оранжевыми и зелеными красками, я уверен, что M&M, с которыми он помогает, попадают прямо ему в рот.

Я беру его со стола, надеясь первым делом с утра успокоить сахарную лихорадку, и, наконец, Миллер обращает на меня внимание и впервые за сегодняшний день смотрит на меня.

Ее взгляд останавливается на руке, на которой сидит мой сын, затем опускается ниже, туда, где полотенце соприкасается с обнаженной кожей бедер. Я наблюдаю, как она внимательно рассматривает мои татуировки, затем ее взгляд скользит по моему животу, как будто она считает каждую мышцу на пути к груди.

– Монтгомери, мои глаза здесь.

– Да, я в курсе.

Я усмехаюсь.

– Ты закончила меня сексуализировать?

Она повторяет тот же путь глазами.

– Ты продолжаешь разгуливать в одном полотенце, и ответом на твой вопрос по-прежнему будет решительное «нет».

Наконец она встречается со мной взглядом, но все, что она делает, – это прикусывает губу и игриво приподнимает брови, никогда не стесняясь дать мне понять, насколько привлекательным она меня находит.

Мне чертовски приятно, когда на меня смотрят так, как она. Особенно – когда на меня смотрит такая женщина, как Миллер. Красивая, успешная, та, которая могла бы заполучить любого мужчину, которого захочет, но она смотрит на меня.

– Итак, как мне называть это печенье, когда я буду дарить его парням? – меняю я тему. – Печенье M&M?

Миллер убирает волосы с лица моего сына, который сидит у меня на руке.

– Мы называем их «печенье Макса и Миллер». Печенье М&М. Извини, папочка-бейсболист, но в этом ты не разбираешься.

– Вообще-то, я тоже на «М». Мое полное имя Малакай, так что, думаю, я тоже в деле.

– Тебя зовут Малакай?

– Я киваю.

– Малакай Родез, – произносит она, словно пробуя слова на вкус. – Хорошее имя.

Это особенно хорошее имя, когда она произносит его тем глубоким, хрипловатым голосом, который я с нетерпением жду услышать каждый день.

– Я думаю, тогда их можно было бы назвать в честь вас двоих, – продолжает она. – M&M. Макс и Малакай. В этом есть что-то приятное.

И Миллер.

Макс, Малакай и Миллер.

Но я не говорю этого вслух, потому что мой разум и так создает слишком много нелепых сценариев, когда я вижу эту женщину с моим сыном в моем доме. Что особенно неуместно, учитывая, что у нее нет желания здесь оставаться.

Воскресенья без игр – это всегда приятно, но в регулярном чемпионате редко выпадает день, когда я не бываю на поле. Сегодня у нас легкая тренировка, все приходят, чтобы поработать. Большинство парней немного тренируются отбивать мяч, но у меня есть специальный хиттер[57], который выполняет эти обязанности за меня, и я чертовски уверен, что это не тот парень, который будет делать броски со скоростью 50–60 миль в час за пределы поля.

Обычно в эти дни я провожу время в тренажерном зале, занимаясь физиотерапией после нескольких эпизодов с подачей, стараясь как можно быстрее вернуться домой. По крайней мере, так было раньше. Но в течение последнего месяца я не торопился, наблюдая за тем, как мои товарищи по команде бьют по мячу. Потом мы все переодеваемся, и я погружаюсь в свою физиотерапию, позволяя ей делать с моим телом нужные вещи.

Что-то изменилось. Я снова наслаждаюсь игрой, каждой ее частью. Я доволен, что странно ощущать после стресса последних десяти месяцев, когда я был убежден, что недостаточно стараюсь как родитель.

Но Макс счастлив. Я счастлив, и для этого есть общая причина.