В ту ночь произошло нечто, напомнившее мне о том, кто я такой, что я могу предложить, и мысль о том, что такая женщина, как Миллер, может хотеть меня, пусть даже до конца своего пребывания здесь, заставила меня вести себя так, словно я непобедим. Очевидно, это отразилось на моей игре.
Она, с другой стороны, совершенно взбешена, и я не понимаю почему. Это была ее идея, и я играю по ее правилам, но вчера она как будто думала, что каждое простое прикосновение между нами означает, что я собираюсь посадить ее под замок, жениться на ней и сделать ей ребенка, лишь бы она не уехала из Чикаго.
Ее чертовы правила. Они, бесспорно, хуже всех, которые когда-либо устанавливал я. Теперь мы можем позволить себе заниматься любовью, но только в темноте и никогда – ночь напролет. И, похоже, этого недостаточно. Но опять же, я боюсь, что, когда речь идет о Миллер Монтгомери, достаточно не бывает, и даже если я смогу целовать ее на публике или она будет спать в моей постели, факт заключается в том, что через три чертовы недели она уедет, и тогда наш роман закончится.
Я знаю, что Макс еще не спит, но ему уже пора ложиться, поэтому, когда я вхожу в свой гостиничный номер, я стараюсь делать это как можно тише.
Но в моей комнате их нет, поэтому я захожу к Миллер и вижу, что они устроились в уголке на диване. Макс сидит на коленях у Миллер, пристроив голову ей на грудь. Они забрались под одеяло, но я вижу, что мой сын уже одет в пижаму, а Миллер, не торопясь, тихонько читает ему сказку.
Они не знают, что я здесь, поэтому, прислонившись к дверному косяку, я украдкой наблюдаю за ними двумя.
Эта ее версия так отличается от той, с которой я познакомился в первый день. Сейчас в ней есть умиротворение. Кажется, она само спокойствие, или, может быть, это только мое представление, и она ведет себя так только ради моего сына.
Миллер читает, слегка изменяя интонацию, чтобы создать разные голоса персонажей, и Максу это нравится. Он хихикает, когда ее голос приобретает мужественную глубину, а потом снова становится высоким. Миллер переворачивает страницу и расчесывает волосы моего сына, почти рассеянно проводя по ним пальцами. Маленькие голубые глазки Макса затуманиваются, он тает от ее прикосновений и слушает, как она читает.
И тут моя грудь увеличивается в размерах вдвое, когда она прижимается губами к его макушке, понимая, что он засыпает. Так нежно и естественно. Легко и без лишних раздумий.
Точно так же бывает, когда я проявляю любовь к своему сыну. Боже, они вместе выглядят так чертовски мило.
Я переминаюсь с ноги на ногу, и пол скрипит, нарушая приятную атмосферу. Глаза Макса снова распахиваются, они поворачиваются в мою сторону, обнаруживая меня в комнате.
Они оба улыбаются.
– Папа. – Макс протягивает растопыренную ладошку, хватая воздух, как будто хочет схватить меня.
– Привет, Букашечка. – Я вхожу в комнату и присоединяюсь к ним, присаживаясь на корточки рядом с диваном. – Читаете?
Он указывает на иллюстрированную детскую книжку в руке Миллер, издавая какой-то звук, который начинается со звука «К». Его версия для слова «книга».
– Да, ты прав. Это книга. – Я стараюсь произносить слова по слогам, чтобы он мог их расслышать. Поднимаю взгляд на Миллер и вижу, что она такая же сонная и довольная, как и мой сын. – Ну какие же вы оба уютные!
Я убираю волосики с глаз Макса, затем делаю то же самое с ее волосами, потому что сейчас мне наплевать на ее правила. Она здесь совсем ненадолго, так что в данный момент я собираюсь относиться к ней так, как хочу, – как будто она моя.
– С ним сегодня все было в порядке? – Я снимаю кепку и бросаю ее на пол, потому что поля мешают мне на них смотреть.
Миллер кивает с сонной улыбкой, а потом ее взгляд устремляется прямо на мою кепку, которая лежит вверх тормашками.
– Что это?
Я перевожу взгляд на маленькую фотографию, прикрепленную к внутренней ленте. Достаю ее, чтобы показать ей. Края фотографии потерлись от того, что я прикасаюсь к ней каждую игру.
Это крошечная фотография Макса, когда ему было всего семь месяцев. Она сделана всего через несколько недель после того, как он появился в моей жизни и изменил ее навсегда.
Лицо Миллер смягчается, она вздыхает.
– Ты прикасаешься к ней перед каждым иннингом, когда подаешь. Я видела это вчера вечером.
– Да. Судьи должны проверять это перед каждой игрой, чтобы убедиться, что в моей кепке нет ничего подозрительного, что могло бы дать мне преимущество, но большинство из них уже знают, что там фотография. Это слащаво и сентиментально, но, когда я на взводе и испытываю стресс, это фото служит мне хорошим напоминанием о том, что работа – не самое важное в моей жизни. Самое важное – он.
Она прикусывает нижнюю губу.
– Ты хороший отец, Кай.
Я слегка улыбаюсь ей, чувствуя, что эти слова заслужены.
– Пойдем спать.
Я говорю это своему сыну, потому что вечера с ночевкой противоречат правилам Миллер.
