Во-первых, появился запах. Ася тоже чувствовала его, и только Сафонов был погружен в свое творчество, ничего не замечал. Ася и Валя пытались определить источник вони, но без толку. Казалось, запах сочится из стен, сколько ни намывай полы, ничего не помогает. Пахло сыростью, гнилой водой, тухлой рыбой. Не сильно, но ощутимо. Вонь накатывала время от времени, появляясь и исчезая без видимых причин.
Во-вторых, дом стало невозможно протопить. Отопление работало на славу, но прогреть комнаты не удавалось. В доме было сыро, по стенам тут и там поползли пятна плесени. Ася вычитывала в своих книгах и журналах все новые способы борьбы с этой напастью, но ни один не срабатывал. Наоборот, становилось хуже день ото дня. В конце октября выпал снег, пришли холода, и художник с женой ходили замотанные в кофты и шали, пытаясь согреться.
Ася мрачнела, худела. Валя ждала, что она устроит мужу сцену, потребует увезти ее отсюда, вернуться в город. Однако вышло иначе.
Однажды, в начале ноября, Валя пришла и увидела, как Ася буквально светится от счастья и порхает по дому, сбросив вязаную кофту.
– Вам не холодно? – осторожно спросила Валя, заподозрив, что молодая женщина нетрезва.
– Все отлично! – радостно ответила та. – Наконец-то я счастлива!
– Что сделало вас такой счастливой, Ася?
– У меня теперь есть подруга!
Валя решила, что к Сафоновым приехали гости, порадовалась за Асю, которая скучала без привычного общества, однако вскоре поняла, что дело в другом.
Дом стремительно зарастал плесенью, сырость превращала стены в пропитанную водой губку, а противный запах не исчезал. Художник не вылезал из своей мастерской, он и спать стал там, и Валя не понимала, то ли он ничего не замечает, то ли предпочитает делать вид, потому что ему нужно было срочно закончить картину.
Ася вела себя с каждым днем все более странно. Она худела, почти ничего не ела, забросила чтение. Целыми днями просиживала в гостиной или библиотеке, откуда открывался вид на речку и Анютин мост, напевала себе под нос или тихо беседовала с кем-то, время от времени хихикая, а то и заливаясь смехом, в котором сквозило безумие.
Когда Валя входила в комнату, там никого, кроме Аси, не было, однако хозяйка придерживалась другого мнения. Она утверждала, что беседовала с вновь обретенной подругой. Когда Валя пробовала сказать, что никакой подруги нет, Ася, обычно улыбчивая и кроткая, злилась, кричала и велела Вале убираться. Однажды настолько вышла из себя, что выкрикнула:
– Как ты смеешь так со мной говорить? Ты прислуга, знай свое место!
После Валя рассказывала, что не сразу сообразила: Ася говорит чужими словами. А в тот момент оскорбилась и сказала, что они живут в Советском Союзе, где нет и быть не может ни господ, ни слуг. Произнеся эти слова, Валя удалилась, про себя решив, что больше не вернется.
Однако дня через три или четыре все-таки вернулась: хотела получить причитающийся ей расчет, к тому же волновалась за Сафоновых, не могла их бросить. То был последний раз, когда она видела супругов.
Дверь не была заперта. Валя вошла в дом, окликнула Асю, поздоровалась, но ей не ответили. Однако в доме определенно кто-то был, поскольку из гостиной слышались голоса. Дверь в мастерскую была приоткрыта, внутри горел свет: значит, художник, как всегда, трудился над картиной.
Валя решительно прошла через коридор и замерла возле двери в гостиную. Голос, смех Аси звучал громко, но было в этом звуке что-то истерическое, совершенно сумасшедшее. Вале захотелось повернуться и уйти, пока ее не заметили, но Ася крикнула:
– Входи же! Моя подруга говорит, ты притаилась за дверью. Заходи, не бойся. Я простила тебя и не сержусь.
Валя не успела задуматься, кто кого должен прощать, и вошла. Картина, которая ожидала ее в комнате, была ужасающей. Запах разложения был настолько силен, что, делая вдох, ты, казалось, вдыхаешь гнилую, мокрую землю. Было влажно, обои отвалились от стен, а сами стены, как и мебель, светильники, ковры, занавески заросли плесенью. Окна были грязными, мутными, поэтому в комнате царил полумрак, хотя было десять часов утра.
Ася сидела в кресле. На ней было светлое летнее платье, сальные волосы скручены в неопрятный узел. Когда она мылась и расчесывалась в последний раз? Босые ноги и руки казались чересчур тонкими и бледными, глаза выцвели.
Самым страшным было то, что в руке Ася сжимала большой кухонный нож. И нож этот был заляпан чем-то красным. Валя пыталась убедить себя, что это краска, но к отвратительному гнилостному запаху примешивались отчетливые металлические нотки.
– Что с вами? Что вы натворили? – прошептала Валя. – Где ваш муж?
Ася откинула голову назад и захохотала.
– Как много вопросов! Анна говорит, это не твое собачье дело. Сделала то, что должна была. Разве это муж, который врет? Анна сказала, у него в городе любовница. Он ей брошку подарил и браслет витой, золотой. Куда это годится? Еще у него изо рта пахнет, а когда спит, он храпит и посвистывает; и картины его мне не нравятся! Ни одного моего портрета не написал, а мамочку свою с отцом – пожалуйста! И сестру. Справедливо?
