Неведомые земли. Том 2 полностью

Около 920 г. тогдашний повелитель Болгара Алмуш направил, якобы под влиянием видения, явившегося ему во сне, послание в Багдад к халифу Муктадиру (908—932); в этом письме он выражал желание принять ислам и заняться распространением магометанства в своей стране. Правда, в Болгаре и значительно раньше уже проживали мусульмане, возможно даже в VII или VIII в.[9] и уже, во всяком случае, в 868 г. (по данным Ибн-ал-Асира). Из сообщения Ибн-Фадлана, которое приведено в начале главы в сокращенном виде, следует, что в 922 г. в Болгаре проживал и занимался своим ремеслом какой-то портной-мусульманин из Багдада. Когда царь Алмуш возымел желание сделать ислам господствующей религией в своей стране, то повелитель правоверных, естественно, постарался выполнить его просьбу.

Можно, не боясь впасть в ошибку, предположить, что внезапное желание ввести в своей стране чуждую религию имело политическую подоплеку. В истории человечества нередко встречается такое сплетение религиозных и политических мотивов, и предложение принять веру другого государя наверняка можно объяснить стремлением завоевать его расположение. Нечто подобное крылось, например, и за желанием датского короля Гаральда принять христианство. Как известно, он надеялся обеспечить себе этим политическую поддержку со стороны императора Людовика Благочестивого в попытке вернуть королевство (см. гл. 86).

Поэтому и в письме Алмуша к халифу punctum saliens [важным обстоятельством. — Ред.] следует считать, несомненно, отнюдь не лицемерно подчеркнутую просьбу царя прислать наставников в мусульманской религии и строителей мечетей, а скорее скромную приписку о том, что неплохо было бы заодно направить к царю также и опытных фортификаторов для строительства крепости. Просьба духовного характера была явно рассчитана на то, чтобы завоевать расположение фанатически религиозного повелителя мусульман. Расчет оказался правильным: халиф снарядил в Болгар посольство, поставив во главе его некоего Сусана ар-Росси. В состав посольства входил также, вероятно в роли «секретаря»,[10] и летописец этого события Ибн-Фадлан [Фосслан], который, конечно, по происхождению был не арабом,[11] а скорее греком.[12] Поскольку Ибн-Фадлан задержался в Болгаре значительно дольше [250] остальных послов, трудно не склониться к предположению, что и ему в числе других было поручено заняться распространением ислама в стране. Во всяком случае, речь шла, очевидно, не о насаждении магометанской религии на девственной почве, а о вторичном ее введении, или, если можно так выразиться, об «обновлении насаждений».

Посольство халифа выехало из Багдада 11 сафара 309 г. хиджры (21 июня 921 г.) и через Бухару и Хорезм направилось к устью Волги. Здесь, в Стране хазар, путешественники благоразумно перезимовали. Оставшуюся часть пути они, очевидно, — хотя об этом в источнике нет определенных свидетельств — проплыли на судах вверх по Волге. В Болгар они прибыли 12 мухаррема 310 г. хиджры (12 мая 922 г.), то есть почти через 11 месяцев после выезда из Багдада. О маршруте, ходе и длительности обратного путешествия ничего не сообщается, вероятно потому, что Ибн-Фадлан пе принимал в нем участия. Пробыл он в Болгаре, очевидно, довольно долго, так как в противном случае не мог бы приобрести то поистине удивительно точное знание крайнего севера Европы и Западной Сибири, а также всех подробностей торговли северной пушниной, которым поражают его сообщения.

Вплоть до нашего столетия драгоценная рукопись Ибн-Фадлана была известна лишь в отрывках, сохранившихся под общим названием «Рисала». Важнейший из них воспроизведен у Якута (ум. в 1229 г.). Приведенная выше цитата в обработке Френа взята именно из этого источника.[13] Однако несколько десятков лет назад в Мешхеде был обнаружен оригинал рукописи Ибн-Фадлана; она входила в сборник занимательных историй перса Нуруддина Мухаммеда и'Ауфи, записанный позже 1228 г. в Индии.[14] Немецкий перевод уточненного и дополненного текста был опубликован Марквартом в 1924 г.[15]

Миссионерская деятельность Ибн-Фадлана и его единоверцев в Болгаре принесла богатые плоды. Насколько велика была заслуга Ибн-Фадлана в этом отношении, остается неясным. Бартольд пишет по этому поводу: «Вероятно, он преувеличивал значение своей миссионерской деятельности и представлял ее читателям в соответствующем освещении. И народ, и государь, вероятно, еще раньше перешли в мусульманскую веру».[16]